Wery (c)old story

У Сонни всегда настежь расстёгнута куртка, чего не скажешь о душе. Ледяной, внимательный и колкий взгляд может заставить поёжиться от холода кого угодно, но Йоханнес неизменно вспыхивает раздражением. Сонни — невыносимый человек, бесящий до зубного скрежета самим фактом своего существования, ужасный призрак из прошлого и тень безрадостного будущего. Но в моменты, когда Сонни едва заметно улыбается, Йоханнес готов признать, что не существует в мире ничего более тёплого и красивого. Сонни не любит его так нежно, что Йоханнес захлёбывается от одной только мысли, как это, если Сонни любит. Или же Нонну, или Гер, или кто угодно другой — этот человек не был уникальной снежинкой, но генерировал их, как туча в морозном небе, и все были разные. Каждое новое имя меняло характер, дарило странные привычки вроде закидывания ноги на спинку дивана или же сортировки чайных пакетиков по цветам шрифтов, меняло линию поведения. Тщательно скрываемое любопытство Нонну было похоже на консервный нож, которым вскрывали Йоханнеса, содержимое которого давно испортилось. Стратегический интерес Гера вынуждал играть их в игры, похожие на танцы по минному полю, где плохому танцору мешают ноги ровно до того момента, пока их не оторвёт. Гостеприимство Уно похоже на дверной коврик «добро пожаловать отсюда», выставленный на мороз — если кажется, что можно вытереть об него ноги, то ждёт неприятный сюрприз в виде тонкой корочки льда, способной отправить в полёт до твёрдой и холодной земли. Сонни же… Йоханнес ещё не подобрал то, что могло бы описать эту ипостась. Может, яркое зимнее солнце, отражающееся от снега и делающее больно глазам. Может, дрейфующий в море айсберг, переливающийся на свету и исчезающий из поля зрения в темноте. В любом случае, Йоханнес всегда был просто Йоханнесом и всё ещё находился рядом. Не сразу, не всегда, через страдания или же против воли, но в конечном итоге — рядом. И только он знал, какое из имён Сонни, Нонну, Гер или Уно никогда не назовёт никому. От него расходилась волна боли, как от кубика льда, брошенного на открытую рану. Это имя было пудом соли, который им пришлось съесть. Но даже так, спустя столько времени, Йоханнес простил бы даже Матти. Сонни в Новой Зеландии смотрит на траву и поправляет растрёпанные ветром волосы, так органично вписавшись в пейзаж, словно до этого Уно не был идеально подходящей деталькой пазла с бесконечно длинной ночью и северным сиянием в моменты, когда наконец-то перестаёт идти снег. Какое бы имя не было любимым сегодня, всех их тянет забраться чёрт знает куда и смотреть, как за ними пробираются следом. За терниями нет звёзд, только холод объятий, отчуждённость мыслей и такая цепкая внимательность, что при попытке от неё избавиться неизменно выдираешь из души что-то с мясом. Заботливая рука ласково присыпает это место солью и гладит по голове, пока боль не поглотит без остатка. Йоханнес всё ещё злится. Они живут как на пороховой бочке, но сам порох в ней отсырел. Их дом — временный и не менее временно общий — полон странных вещей и одновременно пуст. Сонни почти ничего не прихватывает с собой, как и Йоханнес, и они даже не возвращаются в родной город, чтобы забрать свои старые, настоящие вещи реальных людей. У них есть пачка иголок, купленная только из-за надписи «эти иглы подойдут для ваших близких», почти бездонная коробка идеально рассортированных и абсолютно случайных чайных пакетиков, уже треснувшая чашка с синим сердечком и один на двоих ноутбук. Иногда Йоханнес носит чужие имена, ведёт странные беседы с незнакомцами и сам обретает привычки вроде ежеутреннего подсчёта баллов облачности или гадания по медицинскому справочнику на успехи в работе. Иногда после этого он с трудом узнаёт себя в зеркале, ведь его отражение становится холодным, как гладь озера, что не замерзает, но стремится к этому. Четыре градуса — состояние перехода, когда меняются свойства воды. Четыре имени — столько нужно, чтобы потеряться в трёх соснах, имя которым любовь, ненависть и безразличие. — О нет, я очень его люблю. Знаешь, как говорят: «Держи друга близко, а врага — ещё ближе». Так вот, я врагов предпочту держать ближе, чем его, — сообщает Сонни, едва слышно усмехаясь. Йоханнес чувствует это лишь потому, что ухо обдаёт волной чужого дыхания, напоминающего, что это живой, настоящий человек. Руки сами собой сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу ладони, попадая между линиями мудрости и любви. Он и сам застрял между ними, не сумевший забыться ни в одной, чтобы избавиться от второй. Любовь в нём принимала любые правила и прощала за это, мудрость — вступала в игру и говорила, что их отношения — просто давняя и очень близкая ненависть. В конце концов как ещё отравить человеку жизнь, если не быть с ним рядом? Если в Сонни и есть доброта, то вся она от лукавого. Когда Йоханнес хочет одного, Сонни делает другое, потом — что-то ещё, и если доходит до того, что Йоханнес хотел изначально, то в этот момент не хочется ничего, кроме убийства. Некоторые люди просто невыносимы, даже если спокойны, внимательны и не делают ничего плохого. Хорошего они, впрочем, тоже не делают, и это добивает. — Да, поэтому я подбираюсь всё ближе, чтобы отравить тебе жизнь. Но, подскажи, существует ли яд для яда? — Йоханнес поднимает голову, чтобы столкнуться с чужим взглядом. В нём поровну смешинок и ледяного тумана. Сонни всегда пахнет ещё не выпавшим снегом, и от этого кружится голова. — Он называется противоядие, — Сонни в одно лёгкое прикосновение печатает фразу «сеанс окочен» и сжигает их телемост. Этот разговор их личный, не для чужих ушей или глаз. Что-то такое, что отражалось в окнах домика в глуши Гренландии или стучало в дверь в Ротенбурге. — У тебя очень странная любовь. Если это любовь, конечно, — Йоханнес видит в чужих глазах своё прошлое, как киноленту. Бесконечные злость и обиду, переполняющее ощущение влюблённости, полное опустошение. Глаза Сонни — глубина его самокопания, напоминание обо всех совершённых ошибках. Город, который он никогда не сможет построить и подарить. — Я не желаю тебе счастья в личной жизни только потому, что желаю тебе себя, а со мной ты не будешь счастлив. — Ты врёшь, а я — буду. Этот смешок почти видится облачком пара. Руки снова сжимаются в кулаки крепче, ужасно хочется ударить, как по барахлящей технике — не потому, что это её починит, а потому, что злость требует выхода. Но Йоханнес просто целует, и этого достаточно, чтобы атмосфера между ними стала теплее. Йоханнес, в отличие от Сонни, всегда застёгивает свою куртку. Ветер здесь бывает неприятным, временами довольно промозгло и сыро. Но душа всё равно поёт, и этого достаточно, чтобы поддерживать шаткий мир. Йоханнес ничуть не лучше этого невыносимого человека — когда-то очень давно они были такими вместе, а потом пытались быть ими порознь. Всякий раз это не заканчивалось ничем хорошим, а теперь не заканчивается вовсе. Он тоже много лгал, делал вид, что не понимает намёков и прямых текстов, и позже — врал за обоих, потому что так легче. Он позволял оставлять себя в дураках, был скучным и плохим человеком, и ненавидел за это всю сотню чужих имён. Но он всё ещё вспоминал о них, перебирал перед сном, как бисер в шкатулке, и думал о том, что ненависть — слишком яркое чувство, чтобы не оставлять следов. Не обратная сторона любви, но что-то такое, что заставляет быть открытым, сияющим и настоящим. Великие подвиги совершались из любви, но самые интересные — из ненависти. И если Йоханнес всё ещё человек-ноябрь, мрачный, дождливый и депрессивный, то Сонни под любым именем — ослепительный морозный январь, от которого слепит глаза и обжигает холодом кожу. Прикрывая глаза, Йоханнес чувствует этот запах так и не выпавшего снега. Здесь нет вечной зимы, и весна когда-нибудь настанет, у неё будет новое имя и, может, хоть она будет любить его тихо и нежно. Но сейчас Сонни — всё ещё глыба льда, нелепо и в то же время органично втиснутая в пейзаж его жизни, как оазис в пустыню. Они могут сколько угодно катить друг на друга несчастную пороховую бочку, с которой слезли, но никто не возьмёт зажигалку, чтобы зажечь фитиль. Злиться бывает весело, а любить — очень больно, и нет ничего слаще лжи и горше правды. Но если смешать это всё в кучу, то… Будет просто куча всяких неважных вещей. Они все лежат далеко отсюда, на расстоянии прокинутого сигнала до спутника и обратно. Сонни машет рукой на небо, показывая, где скоро зажгутся звёзды. Полы расстёгнутой куртки трепещут на ветру, и Йоханнес шагает ближе, чтобы убедиться, что под ней — никакого человеческого тепла. — Что, Йонс, дальше в город имени тебя, или в тебя имени города? Этот человек невыносим и раздражает Йоханнеса буквально всем. Но, наверно, поэтому он всё ещё рядом — чтобы понять, есть ли предел у этого чувства, как и у многих прочих.