Любить и ненавидеть

      И вот я снова бегу по этим чёртовым коридорам подвала. Уже третий раз за неделю Виктору Петровичу — в простонародии Косому, что работал здесь на техобслуживании, — удавалось меня поймать за прогуливанием урока физкультуры, и мне это дико не нравилось. Я, право, ненавижу те моменты, когда меня за чем-либо когда-либо палили: будь то зажатый в углу первоклассник с деньгами, случайно встретившийся мне на пути, будь то тоже самое прогуливание уроков (да и не только), будь то приевшееся мне к языку выкуривание сигарет, пачками пылившимися в укромном тайнике отца, а может и будь то обжимания с моим любимым Пиком Кестером, что, по какой-то неизвестной мне причине, вечно обвиняет меня в домогательствах. Никогда не понимал его подобных мотивов — сам же ведь предложил мне встречаться, разрешил себя целовать, обнимать, трогать, хватать за руки… Многое ты мне разрешал, мой почтенный Пиковый король, однако слова своего почему-то не сдержал. Зачем же ты так поступаешь-то со мной, Кестер?       А я, только узрев тебя новенького в девятом классе, сразу же полюбил. Ты показался мне чересчур странным, красивым, прилежным и идеальным для обычного среднестатистического школьника. Однако, что выяснилось в процессе слежки за тобой, ты вовсе не среднестатистический. Ты самый настоящий богатей, наследник крупной кампании своего отца, сыночка-корзиночка одним словом! Тогда же я решил познакомится с тобой чуть ближе. Ты зачем-то дал мне свой номер телефона, пока я стоял в ступоре, не зная, что ответить. Я раздумывал, как бы сообщить тебе о том, что у меня не было подобного устройства отродясь, и что я жил в семье вечно бухающих придурков. Однако, буквально через неделю, приятный душевный разговор, чуть не переросший в драку из-за моего бездействия по отношению к семейной жизни и другим, разладил и разложил всё по своим местам. Ты узнал обо мне больше, и с того дня мы и начали наше довольно странное и многогранное общение.       Помню, что в один из тех дней, когда я вновь вымогал у младшеклассников деньги, ты подошёл ко мне со словами: «Не причиняй людям боль». И, схватив под руку, отвёл за ближайший тихий угол. Из твоих уст моментально вырвался вопрос: «Сколько?» — а твоя грубая рука уже открывала набитый деньгами бумажник. Я с замиранием сердца и белой завистью глядел на него, не сводя глаз — ох, Пик, был бы ты не таким сильным и на пару классов младше меня, я бы стащил это сокровище с настолько огромной скоростью, какую ты не видывал никогда. Пока я стоял с втиснутой купюрой в руках, ты успел уйти на урок ещё до звонка; я же, словно маленький ребёнок, что вместо наказания получил достойную похвалу в виде конфетки, засиял и расцвёл, планируя на сегодня целый пир из молока, бутербродов и одного шоколадного батончика. Правда, теперь я был у тебя в долгу, и это осознание выбило из меня всё моё сияние, и я отправился прямиком к своему кабинету.       Помню, как я в очередной раз выкуривал свои любимые отцовские сигареты на закрытом школьном туалете в подвале, где меня обычно никто не трогал. Я проникался во вкус этого едкого дыма, противился ему, корил себя за дурную привычку, но всё же успокаивался, всасывая в себя очередную порцию никотина. Но вдруг, совершенно неожиданно для меня, в недавно запертых дверях показываешься ты, весь недовольный и перекошенный от горькости моего курева. И пока я удивляюсь тому, как ты меня вообще нашёл и как отворил запертую ключами изнутри дверь, ты подходишь, выхватываешь из руки остаток тлевшей сигареты и в последствии даёшь мне звонкую пощёчину. Я хватаюсь за онемевшую от шока щёку, в шоке гляжу на тебя и попадаю в объятия. «Прости, просто не делай так больше» — отмахиваешься ты, поглаживая меня по спине. Меня всегда пугал твой странный двуликий характер, но именно за это я тебя и люблю… и ненавижу тоже. Тогда мы вечером снова взобрались на крышу, и ты попросил так больше не делать; я беспрекословно тебе обещал, но иногда, когда наступают уж совсем тяжёлые времена, я не выдерживаю, и поджигается единственная сигарета между моими пальцами.       Помню, я сильно ударился ногой, да так, что не мог даже подняться. Я с превеликим трудом взобрался на ближайшую скамейку в парке, через который проходил — с того дня я стал ненавидеть велосипедистов, что ездили по пешеходной дороге вдоль улиц. Но ты, словно по волшебству, снова оказался около меня в столь трудный момент, беря на руки и неся куда-то вдаль. Я и не замечал, куда ты меня несёшь, ведь весь мой взор был устремлён только на тебя одного, вмиг полюбившегося. Я не замечал ни боли, ни косых взглядов в нашу сторону — я любовался тобой, словно увековеченной скульптурой, даруемой мне один раз в жизни. Пока я пялился на тебя, ты успел аккуратно усадить меня на недавно вымытое сиденье машины, умостившись где-то рядом. Я почувствовал, как косо поглядел на меня твой шофёр, но лишь одного твоего взмаха руки хватило, чтобы он незамедлительно развернулся и тронулся в путь. Под мягкое и лёгкое движение машины, словно в сказке, я, сам того не замечая, уснул. Ты тихонько поглаживал меня по голове, зарываясь в мои растрёпанные грязные кудряшки. На мгновение мне стало до жути стыдно — стыдно не только за свою неопрятность, но и за то, каким же нищим, низшим по статусу я был. Ты меня успокоил; мы вместе с тобой отправились по направлению к твоему дому, который выглядел не только завораживающим, но и громадным, до невозможности огромным, и принадлежащим только одному тебе.       Помню, как однажды на перемене я забежал в кладовую. Мне было больно и плохо, и я вовсе не хотел сейчас здесь находится. Огромное количество синяков, разместившихся по всей поверхности моего тела, невыносимая головная боль, гудящая во мне нескончаемыми потоками, и, наконец, очередная пьянка родителей — вот что, казалось бы, всё сильнее и сильнее убивало во мне мою и так хромую личность. Слёзы невольно полились с моих глаз, а я даже не заметил, как прозвенел очередной звонок. Но вот распахивается дверь, а за ней показываешься ты. «Это снова они?» — осторожно спрашиваешь меня, садясь передо мной на корточки. Я лишь молча вытираю вновь накатившиеся слёзы, только уже по другой причине — это идиотский страх показаться перед тобой униженным. Ты молча треплешь меня по кудряшкам и поднимаешь на ноги. Через минуту ты уже выбегал со мной на руках через запасной выход в подвале школы, а я же понимал, что за очередной прогул, так ещё и вне школы, мне влетит вдвойне. Как же я тебя ненавижу, Кестер, за твою безрассудность; как же я тебя обожаю, Пик, за твою заботу.       Помню, как вечером этого же дня мы сидели вместе с тобой на твоей же кровати. Тогда я появился у тебя дома только во второй раз — гувернантка же, увидев меня снова, возненавидела мою личность, кажется, в два раза больше. Но ни меня, ни тебя это нисколечко не волновало, ведь я прекрасно знал, что лишь по щелчку твоих пальцев она будет уволена, чуть что сделает не так. Но меня больше восхищало твоё добродушие к ней, потому как из твоих рассказов о ней можно было понять, как же сильно ты её ненавидишь. Однако на эту долю минуты я возненавидел тебя сильней: «Зачем ты так больно пихаешь мне эту вату?!» «Меньше задираться надо», — ответил ты, капая перекись водорода на моё разодранное плечо и прикрывая это всё небольшим кусочком ваты. И, к моему же счастью, благодаря твоей весьма больной заботе, даже самые глубокие раны на моём теле прошли практически бесследно. Дома же я, в честь сего радостного события, достал из заначки сигарету — прости, Кестер, я помню про твой запрет, но по неволе своих чувств к тебе не могу сдержаться.       Помню, как я недоверчиво подходил к тебе после того случая. Мне было страшно увидеть твоё внезапное отвращение ко мне, основываясь на твоём семейном положении и статусе. Я помню, как твой отец, позвонивший тебе тогда, приказал больше не приводить всяких бездомных к себе домой, иначе это неблагоприятно отразится на ключе твоего социального преимущества. Я даже слышал, как он пытался запретить тебе общаться со мной, но ты, нагрубив ему в ответ о его некомпетентности по отношению к другим людям низшего положения, сбросил трубку. Ты обнял меня тогда, успокаивая, что никогда меня не бросишь, но я всё равно начал тебя бояться. Начал ненавидеть твоего отца. А когда же ты, подсаживаясь ко мне в школе, спрашивал: «Ты меня избегаешь?», я незамедлительно отвечал: «Так будет лучше для тебя… нас обоих». Но ты, несмотря на мою мягко говоря заботу по отношению к тебе, всё равно лез ко мне с вопросами, предложениями и помощью. В глубине души я желал этого невыносимо, но на деле высказывал свою ненависть к тебе. Я жаждал того, когда ты это прекратишь, но вместо этого ты взял и насильно затолкнул меня в машину. Не сказать, что я особо сопротивлялся — у меня не было на то никаких сил, и я повиновался. Придя домой, ты первым же делом меня откормил, потрепал по кудряшкам и прошептал: «Дурашка…» После чего предоставил мне прекраснейшую ванну, обработал множество порезов от ножа, — их оставил на моей спине отец, — и укутал в тёплый плед, усаживая меня в мягкое кресло в твоей комнате. Ты сел передо мной на колени, кладя на них голову и шепча: «Извини…», а я тихонько наблюдал за твоими раскаяниями в своём ужасном поведении. Пик, я не могу назвать тебя ужасным, ведь до безумия люблю; я ненавижу тебя, Кестер, за то, как же сильно ты унижался передо мной, лишь бы получить хоть толику общения со мной.       Помню, как в один из дней ты запер нас в раздевалке. Это было уже после окончания всех учебных занятий, когда ты оказался свободен. Ты, внезапно для меня, начал признаваться мне в любви; я до сих пор не знаю, как же должен был на это здраво отреагировать, но тогда же поддался волне нахлынувших эмоций — вместо ответа нежно и страстно поцеловал тебя в губы, ощущая их ухоженность и мягкость, однако ты сразу же отстранился. «Ты что, снова курил?!» — внезапно выпалил он. «Меня заставили родители», — нисколько не солгал я, но чувствовал его недоверие ко мне. Я невольно состроил настолько жалобный вид, которого никогда не позволял себе делать, и осел на колени перед ним. «Прости, пожалуйста, прости…» — сильно унижался я, прикрывая лицо руками и ревя. Но ты, немедля обхватив меня руками, не стал кричать на меня за несдержанное слово — ты, напротив, снова успокоил меня, при этом приговаривая: «Сегодня ночуешь у меня». Тогда мы и вправду поехали к тебе, и, к моему же счастью, не встретили там гувернантки. Ты как знал, что на сегодняшний день она взяла выходной, и прихватил меня на руки. «Давай уединимся в ванной?» - сказал ты, после чего этим же днём мы и начали встречаться. Я знаю, как же сильно ты ненавидел меня за мои резкие перепады настроения, Кестер; я знаю, как же сильно ты меня любил тогда в ванной, изливаясь в меня своей красноречивостью.       Безусловно, за последние пару лет воспоминаний у меня накопилось очень много. Я знал, как же ты дорожишь своей школьной репутацией перед учителями, но я ненавижу тебя за то, что ты меня постоянно сдаёшь. Да, конечно, я хотел, чтобы наша с тобой любовь выглядела так же, как во многих романтических произведениях — практика же показала, что с нашими огромными противопоставлениями во всём, в чём только можно, без ссор обойтись было невозможно. Однако я верил, чувствовал сердцем, что в недалёком будущем у нас с тобой всё наладится: мы станем близки, заживём, наконец, нормальной, весёлой, богатой жизнью, и я буду любить тебя до конца. Так и сейчас, увидев тебя одного в конце коридора, я незамедлительно подбежал к тебе, становясь за спину и, будто умоляя, прошептал:       — Кести, прошу, прикрой меня!       Пик, оглянувшись по сторонам, пока что никого не увидел. В его голове, кажется, так и крутился вопрос: «Что ты уже натворил, придурок?», но он, краем уха услышав приближающиеся к нам беглые шаги, быстренько затолкал меня в двери школьного туалета, зайдя за мной следом. Я же, как с места сорвавшись, закрылся в ближайшей кабинке, как бы подозревая, что Косой зайдёт сюда с минуты на минуту. Как я и ожидал: входная дверь вновь распахнулся, а за ней послышался грубый немолодой голос. Неизвестно почему, но он напугал меня так, что глаза снова оказались на мокром месте. Неужели я всегда буду таким размякшим и бедненьким в присутствии своего ненаглядного Пика?       — О, Пиковый король Кестер, какая встреча! — протянул этот раздражающий меня мужик. Пик же, походу, просто кивнул тому в ответ, сочтя это за весьма достойное приветствие.       — Вы что-то хотели? — осторожно спросил он. — Если нет, то лучше уходите поскорее. Я слышал, как Лидия Михайловна заходила в соседний кабинет.       — Ох, моя Лидочка! — воскликнул он, в очередной раз восхваляя свою ненаглядную завуча. Пик же, пробормотав что-то по типу прощания, выпер Виктора Петровича за дверь и тихо, дабы не привлечь чужое внимание, закрыл дверь. Я слышал его шаги в сторону моей кабинки — слёзы опять невольно потекли ручьём.       - Вару, - обратился он, приоткрывая дверцу кабинки. - Вару?       Как же мне было стыдно за себя в тот момент, ведь представать в таком свете перед любимым человеком не хотелось. Я знал, как же сильно его раздражает моё нытьё, в последнее время вечно повторяющееся, но поделать ничего не мог. В такие моменты я начинал очень сильно его боятся, сам не зная почему, будто бы он сделает мне нечто настолько плохое, чего не делал ни для кого никогда. Я чувствовал, что весь уже дрожу от страха, что вжимаюсь в этот несчастный зассанный угол и что начинаю уже в голос рыдать, не теряя попыток убрать свои слёзы. Я почувствовал, как он прижал меня к себе с новой силой, как успокаивал пуще прежнего и как ласкающе звучал его голос. Я неосознанно кинулся к нему в объятия, вжимаясь как можно крепче. И не успеваю я что-либо сообразить и осознать, как тут же прозвенел этот досадный школьный звонок.       - Вот сейчас советую тебе реально успокоится. - И он поднял меня на ноги. Я, хоть и через превеликую силу, прекратил свои слёзы, подбирая с пола свой старый изорванный не застёгнутый рюкзак. Пик схватил меня за руку и потащил в сторону выхода: коридор больше не пустовал, там больше не было тихо.       Забрав свой портфель из класса и побеседовав с учительницей по поводу длительного отсутствия Пика, он проследовал в раздевалку, а я за ним. Мы, а точнее только Пик, захватили свои куртки и направились сначала на выход из школы, а после и к машине парня - даже без слов мы решили, что сегодня заедем к нему. Однако я, только усевшись следом за Кестером в машину, вмиг побледнел: за рулём автомобиля сидел никто иной, как его отец, которого я многократно видел на множестве фотографий в его же доме. Не передать словами, как я испугался - испугался до невозможности сильно, что мои руки, и без того поникшие тремором, задрожали ещё сильней.       - Ну здравствуй, Пик, - обратился мужчина, - и тебя, Вару, тоже рад поприветствовать.       - Здравствуйте... - неуверенно пробормотал я, вжимаясь в сиденье. - "Как же так?" - подумалось мне в тот же миг.       Всю дорогу я промолчал, не желая опрокинуть и слова. Я сильно испугался того, что же обо мне могут подумать: насколько я ужасен, некрасив, невоспитан, угрюм, низок и нищен. Старший Кестер мог подумать обо мне что угодно, и именно это меня и пугало. Я и не заметил, как прикрыл глаза - кажется, я теряю сознание, не зная, что будет со мной дальше. Но, может, это и к лучшему - меньше знаешь, крепче спишь, но вот насколько долгим будет этот сон, неизвестно никому. Потому я сделал вдох и выдох, стараясь успокоиться, но это мало чем помогло.       Знал я, что враньё мало к чему хорошему приведёт. Следовало бы сказать Пику, что я не ел дома ещё с понедельника, а не врать, что мои родители начали наконец меняться в лучшую сторону.       - "Вот что чем, а они останутся ублюдками навсегда", - и с этой невесёлой мыслью я упал на своего Кестера в голодный обморок.       - Люблю тебя... - тихонько прошептал я напоследок.