Опиум

Когда он приходит, темнота становится гуще. Она становится практически ощутимой, стекает с потолка на пол, разливается вином из разбитой бутылки. Тень улыбается Воксу, а тот только вздыхает из динамика тысячами трагичных вздохов, будто бы зацикленной записью, нарушаемой иногда писком прерванного сигнала. Он был поврежден. Он весь был повреждено, но очень мелочно, как будто кошачий клубок. Там подран, там покусан, а еще пару раз брошен в стену, чтобы по экрану прошлась трещина, а один из углов иногда сыпался стеклом. — Если ты хочешь второй раунд, — Вокс задумывался, пытаясь прикинуть. Несколько часов на первичную обработку, его законные пять часов сна и еще двадцать до полного восстановления, потому что он достаточно разумен, чтобы идеально знать все возможности своего тела. Грешники уж так устроены. Индивидуально, сука. И даже если Вокс остается воплощением интуитивно понятного интерфейса для себя, то не факт, что с его телом может справиться кто-то чужой. Нужно уметь следить за собой. В Аду все, что у тебя действительно есть – ты сам. Он продолжает, не оглядываясь на застрявший под тонкими полосами встроенных люминесцентных лампам силуэт: — Мне нужно несколько часов. Аластор уже получил все заслуженное внимание днем. Он смеется и этот смех разносится по помещению, сталкиваясь с пристрастием Вокса к минимализму в интерьере. Это его личная территория, а не проходной двор. Но у людей, имеющих особенно гадскую сущность - у Аластора – есть личное мнение на этот счет и вообще на каждый существующий. И придерживаются они исключительно его. Мнение Аластора про существование территории Вокса: все чушь. Значит он имеет право вторгаться. — Полагаю, часами тут не обойтись, старина, — гордо вещает Аластор, а его микрофон захлебывается многоголосым смехом. Воздух взрывается от их общих помех, эфиры рушатся, Вокс царапает когтями поверхность стола. Он совсем немного выпил, а потом закинулся цветными пилюлями, потому что они глушат боль. Вокс немного выше, чем ежедневное потребление, но сейчас его мир – осколки собственного экрана. Он слышит, что Аластор прихрамывает и гордится собой. Они не кошка с собакой, это метафора из другой жизни в другом мире, слишком далекая от этого. Аластор приближается, потому что на личное пространство ему тоже плевать, пока вторгается он. Аластор ненавидит, когда трогают его, но лично лезть обожает. Вокс вслушивается в спрятанное за шипением тяжелое дыхание. Они разбежались, не выявив победителя. Может быть камера была ближе, может быть со стороны показалось, что Вокс ушел первый, но он же видел, как под натиском шаг назад сделал Аластор. А потом где-то рухнуло здание, а потом еще одно, потому что увлечение процессом иногда не дает замечать такие мелочи. А они увлечены каждый ебучий раз. Вокс плохо видит и медленно соображает. На нем только брюки, потому что все остальное необходимо починить. Ему нужно замотаться в бинт и рухнуть в кровать, чтобы не получить заражение в ослабленную систему. Аластор, пошел бы он нахуй, самый здоровый и отвратительный, но его асексуальность – единственное, что Вокс, по его же мнению, уважает, в чем-то прав. А еще он не нападает. Стоит за спиной и пялится так, будто не может закрыть глаза, будто ему не нужно даже моргать. Аластор – смертельный файл. Никакой антивирус его не может взять, он – туалетного качества картинка, которая выбрасывается посреди незатейливого видео. Весь видеоконтент в Аду, к которому не прикладывает руку Вокс, такой. Отвратительный и искаженный всеобщей тяжестью бытия. Аластора необходимо извлечь из системы, потому что иначе Вокс начнет сбоить. Трещина на экране не становится больше, она все еще тянется из разбитого угла в другой, разделяя реальность на две половины. Изображение рябит, хотя бы с обеих сторон. Так тяжело заметить непонимание, которое смешивается с усталостью. Он перегревается при открытых окнах и открытом балконе. Он перегревается настолько, что послушно отдает перевязочный материал тени, которая внезапно обрела подобие объема. Аластор выше прикосновений. Он стоит рядом, спрятав руки за спиной и выглядит, будто осматривает кучу документов или грязную посуду. Вокс видит хуево. Еще хуже он соображает, потому что, возможно, теоретически, с небольшой вероятностью он перегнул палку. Может ранний выход из их противостояния повлиял, а может еще сотня причин, о которых он не способен думать. Он теряет объективность, пытаясь напомнить себе, что она вообще существует. Вокруг снуют тени, а Аластор, с видом самого скучающего в мире человека произносит: — Говорят, что у заблудшей души никогда не будет никого ближе, чем её заклятый враг. Вокс готов найти того, что ляпнул эту хуйню и плюнуть ему в рот. А потом плюнуть на его вторую могилу, надеясь, что первую расхуярили. Он спрашивает: — Что за хуйня? Тени приближаются. У них в руках бинт, Вокс думает, что его в таком состоянии можно этим самым бинтом задушить. Все его раны несерьезны, он сам довел себя до желания перестать стоять на ногах, потому что иногда техника склонна ломаться. Три года гарантии, а потом ей становится плевать на все. Неоново-голубая кровь сочится из рассеченной кожи, он равномерно покрыт ссадинами, порезами и синяками. Он почти светится в полумраке всем своим телом. Тени прячут неудачи за белым слоем повязки. Гордость бесславно умирает, похороненная чужим издевательским порывом. Весь мир рассечен диагональной полосой, а еще тухнет в верхнем левом углу. Вокс щурится, зная, что выглядит отвратительно, зато разглядывает скованную позу Аластора. Полностью расслабленный он выглядит иначе. Прилетело ублюдку по ребрам и по башке, если бы несколько часов назад Вокс не видел его растрепанным и помятым, если бы не был готов придушить прямо посреди улицы (он мог, просто не стал) (честное слово), то не заметил бы ничего особенного. Или если бы не выучил все оленьи повадки за кусок прожитой смерти. — Что ты делаешь? — спрашивает он у разваливающегося изображение. Аластор имеет мерзкую привычку портить все свои изображения, но это никогда не касается зрения Вокса. Его реальность плывет и рушится, потому что происходит то, что не должно происходить. Микросхемы плавятся лучше, чем от любого паяльника, система охлаждения барахлит. Тени пляшут вокруг, прикрывая его проебы. Они не холодные и не горячие, они вообще не ощущаются, только остаются битыми пикселями на реальности. — Не можешь доверять зрению? — вопросом на вопрос отзывается Аластор. Нихуя это не вежливо, мистер. Вокс хочет сорваться с места и лично сразу же включиться в их второй раунд, просто потому что тот продолжает: — Верь слуху, он не подводит. И тишина вокруг шумит помехами записи, голос становится эхом, которое проигрывается где-то на старой пластинке, будто Аластор охренительно далеко. Но он ведь здесь, прямо по трещине на экране, деловитый и собранный. Воксу кажется, что можно протянуть руку и сгрести его в кулак, а потом вышвырнуть в окно и услышать, как треснут кости после падения. Вокс не двигается. Его тело кричит о перегрузке, он функционирует на пределе своих возможностей, потому что не надо запивать сильнодействующие колеса крепки алкоголем. Он даже не любит чистый виски. Он омерзительно для одного оленя смешивает янтарь с нефтеподобной колой, чтобы почувствовать приторность. Жизнь острая, её иногда надо глушить. Иногда – не этот вечер. — Пошел ты, — говорит Вокс. — Как ты вообще сюда попал, — вопрошает он, будто не знает ответ. Он спрашивает, чтобы спросить. Изображение медленно пытается уйти куда-то вправо и вверх – его собственное головокружение. Трещина расширяется, обрастает помехами и цветными пятнами. Аластор деловито пожимает плечами, а потом широким жестом обводит Вокса: — Как только закончу вот с этим. Вокс недовольно вздыхает, изображение дергается от попытки изобразить злость обратно в непонимание. Он слишком устал, чтобы контролировать это. Может всему виной потеря крови, но он не мог потерять слишком много. Царапины тянутся вдоль позвоночника, пересекают ребра и низ живота. Это не нуждается даже в перевязке, едва ли они глубокие. Окружение наносит ущерба больше, чем его противник. В конце концов они близки к равенству силы. Вокс хочет, чтобы это было объективно. — Я тут не заблудшая душа, — пиздит он. Аластор улыбается еще шире, будто у него сейчас ебало разорвется на мелкие клочки. Вокс это сшивать не будет, есть вещи, которые он не умеет делать, даже если станет отрицать этот факт. Аластор оглядывает его придирчиво, оценивая проделанную работу, а Вокс впервые за вечер думает, что понимает, что к чему. Он даже озвучивает: — Нихуя ты не лучше, — говорит он, потому что стоять у него получается все хуже. Алкоголь и таблетки превращают его кровь в дождевую воду. Жидкую и растекающуюся на руках. Нихуя Аластор не лучше, даже если приперся позаботиться, чтобы его груша для битья, которую он благосклонно называет врагом-соперником-противником, была целая к их следующей встрече. Он думает, что он лучше, но в Ад за объективно красивенькие глазки не берут. Вокс почти скатывается к самобичеванию. Типичный побочный эффект опьянения для него. Приходится возвращать себя в реальную реальность, потому что он не груша, а Аластор пиздит: — О, я вовсе так не считаю. Вокс не может бегать вокруг, показывать пальцем и утверждать, что олень – лжец. Потому что тот лжец прирожденный, таких на чистую воду не вывести, только переврать. Вокс шумит охлаждением, искрит током из царапин, потому что его тело плохо подчиняется ему, Аластор шагает ближе и от него воняет кровью и гнилью. А еще серой и землей. И, кажется, чем-то вроде дикого осеннего леса. Вокс моргает сначала одним глазом, а потом другим. Изображение рябит сильнее, он почти видит оповещение об отключении. Аластор – его предел. Граница, которая переступает человека. Чем ближе он оказывается, тем громче вое сирена, тем активнее звенит тревожный звоночек, тем сильнее и яростнее кровь долбит в венах. Она бы шумела в ушах, если бы могла, вместе с сердцем. Но вместо этого Вокс слышит безудержные отчеты об ошибках. Аластор не позволяет касаться себя, но его руки холодные. Вокс глючит, его дергает, ток шипит в воздухе. На диван его никто не собирается тащить, много чести. Они вместе опускаются на пол возле стола. Аластор деловито отряхивает руки, будто сделал какую-то тяжелую работу. Может и сделал, потому что сидя функционировать легче. Вокс пытается дышать ровно, его легкие тлеют от напряжения. — А теперь, — тени сгущаются обратно, разрушая все идеальные решения в личных апартаментах Вокса. Никаких темных углов, потому что его территория должна состоять из света, будто съемочная площадка. Аластор делает вид, что не слышит возмущенное щелканье электричества: — Увидимся в следующий раз. — Я тебе голову проломлю, — честно обещает Вокс откуда-то снизу. Ему почему-то ужасно удобно, он медленно перестает шуметь. — Если хорошо попытаешься, — и где-то в его голосе звучит снисхождение, будто с амбициозным ребенком разговаривает, который кричит, что переплывет океан и перебежит пару континентов и все это до обеда. Вокс хочет сказать, что никто сегодня не победил, что это объективно. Ему необходимо это сказать, но вырывается уже что-то не особо понятное, ближе скорее к писку отсутствующего сигнала или внезапной самоцензуре. А когда он справляется с этим сбоем, свет возвращается в свою полную силу. Собственный организм умоляет об отключке, все равно ему больше нечего ждать. Вокс говорит себе, что ему хватит четырех часов сна, но просыпает целую вечность и еще немного. Пародия на солнце за окном уже почти в центре, когда он приходит в себя, все еще прижимаясь спиной к дереву собственного стола. Все еще покрытый бинтами и едва ли соображающий. Подняться удается только с третьего раза, Вокс шипит раздраженно, теперь у него ноет спина и экран искрится сильнее от дополнительной порции боли. Придется поставить его замену в приоритет. На втором месте, конечно, исполнить данное ночью обещание, чтоб Аластор перестал таскаться такой улыбающийся и самовлюбленный. И вообще ходить перестал. А еще подтереть записи с камер. Вокс никому не скажет, но уже подловил себя на том, что не хочет знать, насколько его воспоминания правдивы.