В глубинах дремлющего леса.

Томная, снежная вьюга, морозящий ветер, напоминающий объятия снежной бабы, морозил до самых костей, мнимо создавая ощущение промёрзлости до самых нервных окончаний. Скрываясь за бездонными сугробами снегов и метели, прикрывая их толстой пеленой снежинок и бури, тяжелые, грузные ноги отскоком шагали, пиная рыхлый снег. Что-то терзает душу, не даёт покою, словно на душе скребут и требуют чего-то. Жалость, сомнения, страх перед неизвестным, обволакивали с ног до головы негативной эйфорией, от которой сносит разум. Вновь и вновь напрочь забывает о своей человечности, которая каплей, но оставалась в нем до последнего решающего момента. Рана кровоточит; белый снег жадно впитывает в себя бордовую кровь, образуя лужу с тёплой жидкостью, стекающую по груди и бокам. Терзающие душу крики, исходящие из рации - были последним, что слышали группировки солдат Вермахта; Связь обрывается на полуслове о помощи, рефлекторно по их спинам пробежали мурашки, вызванные беспокойством за жизнь сородичей и, конечно же, за свою эгоистичное, мирское-людское бытие. На войне каждый сам за себя: многие нехотя с каждым днем осознавали все больше ненужных, обузных вещей, делающие их более человечными, но менее эффективными на поле боя. Каждый солдат, жертвующий своей жизнью здесь — чей-то муж, чей-то сын, чей-то внук, а может и даже чья-то жена. У каждого есть своя семья, частичка себя, оставленная в безопасном месте, чтобы спасти свою Родину-мать, принося в жертву - человека, и стать героем. Невинные люди сражаются лишь за то, чтобы отхватить от чужого государства кусок никчемной земли, пропитанной кровью и слезами, горечью и страхом на будущее, но чья кровь была пролита - того уже нет, и вечная память об этих людях будет висеть неопознанно в воздухе, и плачевно будут сожалеть узнавшие эту весть семьи. Разваливающиеся лачуги, где ночевали и кочевали бедные, отбитые от остальных групп - люди, таковыми их трудно назвать, из-за душераздирающих ран, худобы, развившейся благодаря катастрофическому голоду, ужасно-неприятного внешнего вида; Каждый обмотан в чем попало под руку, будь то грязная половая тряпка, залежавшаяся под ногами немецкого офицера, будь то чей-то бабушки, коли мамин платок: "Что с этими людьми стало?" - задают вопросы дети, и не получают ответ, хотя в глубине души, пропитанной только слезами, они знают ответ на свой же вопрос. Дети, их уже не назвать детьми, их резко вырвали из детского, непринужденного возраста, сковав их руки и плечи грузом - "Войны", и ничего с этим нельзя было поделать. Тлеющий во мраке ненавистный гул и стрельба, ранее бушующая от веселья и радости деревня была полностью опустошена, лишь загнанные по углам от каждого шороха мирные люди, которых каждый день шугают нацисты, проезжающие мимо разрушенных домов, остались в этой местности. Ледяные ноги с энтузиазмом пинают чужое тело, проворачивая мужчину с груди на спину. Его тяжелая стопа находится на бездыханной грудной клетке, и лишь сдавленный вздох вырывается из его уст: – Твой порочный язык вновь подвел тебя. Слишком он уж у тебя подвешен, – Советский Союз грубовато толкает Рэйха, рука держит челюсть, сжимая её чуть ли не до хруста, – Но как жаль, что я еще не отрезал его. Рэйх почти не дышит; Закатывающими глазами он смотрит на него последний раз, так по-настоящему черство и жестоко, что кажется кровь застывает в жилах промёрзшего Советского, прежде, чем отрубиться в беспамятстве. Сколько прошло времени, сколько прошло часов – он не знал; Никто не знал. Тяжёлая грудная клетка медленно вздымалась кверху, груздно опускаясь на выдохе. Слипшийся глаз с большим трудом приоткрывается, не шевеля лицом, ресницы дрожат. Все плыло; Картина была смазанной, словно находясь под водой. Тяжесть не покидала голову, в ушах стоял мерзкий звон. Хотелось пробудиться от боли, оправиться с этим быстро. Рэйх с усилием расхлопнул глаза: жмурясь, корчась. Белый, яркий свет моментально разрезал его зрение, заставляя поморщиться и почти с адскими страданиями повернуть чугунную голову. Он не видел ничего, кроме линейного отблеска от поблекшей лампы, светившей не так ярко, как это ощущалось для немца. Своеобразные махинации помогли быстро отойти; Понимание, что дела у него идут наперекосяк, явно не льстили, зная, что он находится в чьих-то хоромах, запертый где-то в гниющей комнатушке на чердаке, может подвале, и рядом с ним точно кто-то присутствует. Моментальный адреналин разбушевал как шторм в непогоду, и мужчина на рефлексе попытался вскочить: каково было его удивление, подавленность, когда кандалы на голеностопе грубо стянулись, ограничивая его движения до максимального. Зрачки сузились; Кровь застыла. Казалось, все замерзло, будто время остановилось, и он потерял счёт. Рэйх, стиснув челюсть, зажав свои пальцы между проседающих досок, попытался выдавить из себя хотя бы малейший писк. Тщетно, лишь тяжелое кряхтение и отдышка. Кто-ж знал, что рот был замотан тряпьем, не ощущаемым в первое время. Тело онемело. После длительного отдыха, а отдыхом этого не назовешь, требовалось бы привести себя в порядок, начиная с малейшего: физическая нагрузка, минимальные движения. Ноги были скованы. Невозможно было подвигать даже пальцами на ногах из-за отечности. Кровь плохо циркулировала, голеностоп плотно пережат кандалами, и озноб колкой дрожью пробежал по телу, вызывая рефлекторную рябь. Отвращение подкатило к горлу, когда нос предательски заложило, вызывая непрерывный рвотный рефлекс: забитость помогла сдержать позыв. – Уже такой резвый, – чужой мужской голос резко разрезал тишину. Рэйх тяжело дышал через ноздри, мнимо создавая ощущение своей агрессии и злости к собеседнику, хотя ни для кого не было секретом то, что его руки предательски тряслись, а лицо дрожало от страха: глаза лишь отчаянно сверлили его жалостливым взглядом. Амбивалентность разрывалась меж гневом и гнусностью. Нацист рефлекторно отпрянул, подскочив с пола, но повалился обратно от жгучих лодыжек цепей. Германия таращился на появившийся из ниоткуда силуэт советского, проворно разводящего руками из стороны в сторону, – Да брось ты, я в курсе об этом. Небось, это авторитетно обсуждается между вашими нацистскими мордами? Союз делает шаг вперёд, проницательно всматриваясь в его очи, плавно заходя в видимость Рэйха. Его фигура ещё нечетко вырисовывается в глазах немецкого командира; Что уж знать Нацист мог, так это то, что живым или же не опозоренным-униженным он отсюда не выйдет. Язвительная улыбка Советского заставляет поежиться: "неужели столько отвращения может вызвать лишь одно присутствие?" Грубым рывком красноармеец срывает с его рта скотч и тряпье, вытаскивая их с черствостью, какую часто видал нацист; В смятении Рэйх ртом ловит воздух: слюни моментально набирают рот, и он отхаркивается на потертые берцы Союза, не в силах противостоять собственным желаниям. Лакированные ботинки на шнуровке противно блестят от слюны. Последствия незваного гостья оказались не слишком положительными, и охапка сожалений моментально встречается лицом к лицу с немцем. Лицо Рэйха жжет. Больной удар ногой заставляет его рухнуть на пол, окоченевший, жалобно, но по своему злобно нацист скалится на него. – Как дворняга, – Советский платком вытирает слюни, отбрасывая ткань в сторону, – Твоя роль всю чёртову жизнь. – Willst du, dass ich anfange, in deine Füße zu fallen und dich darum zu bitten, aufzuhören? Ich werde mich nicht demütigen. Schneide mir die Kehle durch, aber ich werde es nicht tun. - Он медленно отползает назад, капая алой кровью на трещины между досками, жадно впитывающие в себя бордовую жидкость. – Я не злопамятен. - Советский обрывает фразу. Он что-то бормочет, осматривая фрица, – Не путай злопамятность с мстительностью. Рэйх сердито смотрит на него. Нацист отличался своей истеричностью, по сравнению с тем же самым Союзом, эмоции которому были несвойственны. – Was wirst du mir antun?.. wenn du mich nicht töten willst? - Мямлит он с издевательским смешком. В этом неуверенном смехе слышится нервозность, надвигающая как буря истерика. Нацист ожидал ответа советского, даже если ему не нравится тот факт, что он прикован, как псина, и был максимально унижен, интерес овладевал им. Советский халатно поправил свои волосы, проводя пальцами между локонами. Они взъерошились еще больше, чем было тогда, а непослушные пряди выбивались из своеобразной прически. – Не имею желания объясняться пред тобой. Никто не предупреждает жертву об ее дальнейших пытках. - Его голос меняется в тембре, перетекая в более низкий, рычащий. СССР трет собственный подбородок. Мозолистые пальцы, в многократных трещинах, ранах. На это больно смотреть, но фрицу плевать. Нацистская Германия непослушно болтает головой, пытаясь будто отговорить самого себя от принятия мерзкого факта, что он находится в ужасных условиях. Германской отрасли юноша был довольно зол, несмотря на внутреннее спокойствие, которым он пытался заглушить внешнюю агрессию. Хотя, это было не спокойствие, а принятие ужасно стекающих реалий. Жить в своих грёзах, то, чем занимается нацист все свое бытие. Художественная, амбициозная личность. Такие люди всегда склонны к самопознанию и уходом в свои думы. Утопия сейчас бы не вписалась, и Рэйх это прекрасно осознавал. – So ist es? Nun, erkläre dich nicht, sowjetische, marxistische Nisse. - С язвительностью цедит Фриц. В душе он безумно тревожился, не зная, как поведет себя Советский. Его эго было слишком большим для просьб или мольб, потому решился ответить с агрессией. Советский молчал. Он знал, как давит тишина. Всегда молчал, ведь молчание - лучшее оружие против него. Нацист хмурится, сдвигает брови к переносице, и почти уже стонет от злости, когда атмосфера накаляется до неизбежного. – Sag schon etwas, du verdammter Mistkerl. - Фриц дергается. Кандалы громко гремят, когда он пытается встать, и у него получается подняться на колени. Коммунист не реагирует, делая небоязливый шаг назад. Он мнет свои ладони, растирая их. Рэйха злили любые движения советского, от вздохов до моргания. – Ты всегда выбираешь вариант с провокацией, нежели гуманным решением. Я успокою твою неугомонность. - Нет, наверняка он больше не хотел применять грубую, насильственную силу по отношению к измученному Рэйху, хотя ни для кого не было секретом, что Союзу это предоставляло необоснованное удовольствие и мнимую эйфорию. Потому он не прибегал к минутным слабостям, оставив в нацисте побольше энергии для будущей пытки. – Menschlich? Und was, ich sollte dich bitten, es nicht zu tun, vielleicht sollte ich dir in die Füße fallen? - Саркастически приметил немец, громко и издевательски рассмеявшись предложению советского. Союз решил не отвечать на провокацию. Размеренными шагами тот прошелся вдоль его поля зрения. Заходит за его спину. Рэйх почти перестал дышать, когда почувствовал удушающие кандалы на своей шее, смыкающиеся с характерным звуком. Он решил не добавлять и не ухудшать ситуацию своими воплями, но в его глазах читался что ни на есть самый настоящий страх. Нацист знал, что если сдастся, то получит клеймо слабого звена, но и противиться неизбежному - не было смысла. – Раз ты так загорелся мыслью о своей пытке, то я не буду лишать тебя удовольствия хотя бы раз. - Шепот разрешает тишину. Гложет Рэйха, заставляя поморщиться. В ярых попытках повернуться, он получает по затылку. Пальцы будто сливаются с волосами, грубой хваткой держа его за корни локонов. Рэйх стонет сквозь плотно сомкнутые зубы, скрежещий звук эмали заполняет притворную тишину, когда он слегка выгибается навстречу его руке, в попытках уменьшить боль. – Nimm deine lausigen Hände weg! - Он все еще старается соблюдать самообладание и угомонить тревожность, но дрожащие зрачки и пальцы выдают его. Нацист яростно смотрит Советскому в глаза, который нависал над ним сзади. Сидя на коленях, его ноги стали потихоньку затекать, вызывая спазматическую боль. Нет, он не должен вопить и кричать. Фриц стискивает челюсть от злости, его ноздри широко раскрываются каждый раз, когда он встречается взглядом с СССР. Ему мерзко осознавать то, что он все таки прогнулся под стальную руку коммуниста, и эта мысль наводит его на желание застрелиться. – Ты так зол, но не можешь выплеснуть ни капли собственных эмоций, не используя силу. Слишком жалко. - Советский равнодушно вздыхает. Его грубая, мозолистая ладонь ложится на уста Рэйха, приковывая его к молчанию. Он вцепился острыми зубами в его кожу, когда вторая ладонь успешно проскользнула вниз по его бедру, касаясь оголенной кожи. Союз лишь хмуро посмотрел ему в затылок, отдергивая руку с легкой болью. – Glaubst du wirklich, ich lasse dich mich wie ein Stück Fleisch verarschen? - Немецкий главнокомандующий взвыл, когда его щеку запекло от сильного удара-пощечины. Он стиснул зубы. Глаза Фрица расширились. Он почувствовал, как кандалы на шее сжимаются при давлении Союза на них, по коже побежали мурашки от.. страха, и от чувства полной беспомощности и унижения у него защипало в глазах, он отвел взгляд от СССР. Он чуть ли не заплакал от злости, своей безрассудности, но гордость помешала ему, он не хотел, чтобы Совок увидел даже блика или намека слез в его глазах. Немец ничего говорил, только тяжело дышал, пытаясь спрятать гнев и унижение глубоко внутри себя, хотя его грудная клетка тряслась от устрашения и беспокойства. – Я.. Я ненавижу тебя.. - Губы Советского смыкаются на фарфоровой коже немца. Ему мерзко от любого его прикосновения к себе. Хочется вырваться, убежать, смыть с себя этот приходящий позор, но что он может сделать, прикованный к цепям, словно сторожевой пес? Он пытается сопротивляться, сворачивая шею в его направлении, ограничивая поцелуи, но получает укус, от которого тот не может не застонать. Ему мерзко. – Между любовью и ненавистью очень тонкая, стертая граница. Жаль, что ты позволил ей исчезнуть, наполнив все чувством разрушения. - Советским шепчет, сжимая его шею кандалами. Руки спускают с него штаны. Тот брыкается сильнее. Паника перегружает голову, когда все старания оказываются напрасными, – Всего этого могло бы и не быть. Мысли плывут. Экстаз подкатывает комом к горлу, но он противится, сопротивляется. Не хотелось признавать то, что в каком-то смысле это даже приятно: Неосознанно. Тело само просит этого, хотя разум просит остановиться. – Ты.. Ты жалкий.. Ты жалкий, слабый коммуняга.. - Он шепчет сквозь подпирающие слезы, чувствуя жадную, дикую пульсацию сзади. Совет жмет свой член между ягодиц мужчины, дразняще потираясь головкой вход; Всей длиной он игриво водит между его зада, заставляя каждый раз, когда коммунист вновь приставляет головку к анальному отверстию, громко всхлипывать. Он утыкается в его шею, кусает ее, словно Рэйх - его собственность. Хотя, почему "словно"? Наверняка, Советский таковым его и считал. В этот момент - да. Союз раздвигает его ягодицы, придерживая полушарие одной рукой, пока вторая крепко сжимала шею нациста. Рэйх ненавидел сейчас его настолько сильно, что трезвые мысли не могли никак прийти в голову. Он начинает входить в него, оттянув ягодицу насколько это было необходимым. Фриц сгорал от стыда. Буря эмоций смешалось в нем: от злости до растерянности, от гнусности до экстаза. Он кусает свою губу, зубы впиваются в кожу, прокусывая ее до крови. Нацистская Германия сдерживал себя от эйфорийного стона, хотя дикая боль снизу заглушала чувство наслаждения. – ..У тебя нет стыда.. Ты.. Ты как животное.. - Сквозь злобу цедит Германия, заглушая собственные недовольства стоном, вырвавшимся из его уст, как только член Советского вошел глубже, разрывая тонкие, узкие стенки его прохода. Он снова кусает свою губу, на этот раз сильнее. Хотелось кричать, но воздух предательски пропал из легких. Нази не мог поверить в то, что его тело охотно двигалось в его такт, и сам факт его наслаждения этим очень пугал. Нацист старался отбросить эти мысли, но каждый раз, когда СССР делал толчок глубже, думы исчезали, оставляя место для буйных желаний и разврата. Его тело сотрясалось и дрожало от напряжения, смешанного с удовольствием. – Меня это должно волновать? - Обратив свой взор к закатывающимся от удовольствия глазам Рэйха, тот под себя что-то приметил, наконец полностью одним резким толчком входя в него. Нацист неистово громко застонал, ощущая инородное тело так глубоко внутри себя. Ноги дрожали. "Это неправильно.."- Говорил себе в мыслях Фриц, сотрясаясь лишь от грубых поцелуев Совка. Его лицо горело, щеки пылали от румянца. Он смотрел себе в ноги, опустив голову вниз. Рэйха трясло от экстаза. Советский грубо набирал темп, пока влажное тело Нациста добротно принимало его, хоть и с легким трудом и усилием. Такт становился более размеренным, и Рэйх больше не мог сопротивляться своим желаниям, слегка выгибаясь навстречу. Это смягчило его боль снизу, тот устало выдохнул, но вздох больше напомнил рваный стон. – Verdammt.. - Тихо стонет Нацист. Речь была нечленораздельной, неясной, пока им владеет вожделение и возбуждение. Тело изнуренно, напряженно извивается в тяжелых ладонях, содрогаясь от удовольствия. Советский остановился, темп замедлился настолько, что Рэйх стыдливо открыл слипшиеся глаза, боковым зрением глядя на СССР. Ему было крайне неловко глазеть на коммуниста, находясь в таком положении. – Bitte.. Schneller.. - Тихо бормочет он себе в плечо, задыхаясь от собственного экстаза. Конечно, Союз бы еще помучал его, заставив умолять об этом, но отказался. Рэйх жмурит глаза, когда чужой член глубже толкается в нутро, заставляя кричать от приятных спазмов внутри. Он истощен, но хочет еще. Мысли уже не крутятся в голове бурным потоком, голова забита одним - еще. Совет толкается: грубо, без сожалений, сотрясает его тело в болезненных коликах, тянет на себя за волосы, жадно впиваясь зубами в шею. Оставляет засосы, метит. Рэйх теряется в этом, забывая о том, что его репутация больше никогда не станет прежней, и клеймо стыда навсегда останется с ним. – I-Ich bin bald fertig... Bitte.. Bitte, weitergehen.. - Он умолял жалостливым голосом. Его тело дрожало от сильного и всепоглощающего наслаждения, волной, как электроток, проходящего по нему. Нацист почти скулит, в его голосе звучит такое отчаяние, он на грани. СССР угрожающе смотрит в его полузакрытое волосами лицо, падающими ему в рот, в глаза, заползающими ему в ноздри, но нациста это не заботит. Блуждающие по телу руки Совета лишь больше приносили удовольствия Фрицу. Он кусает свою губу, слегка выгибаясь в пояснице, и грубая ладонь давит, тянет к себе, в то время как Нацист пытается отодвинуться подальше. Приближающийся оргазм застает его во время еще одного бесцеремонного толчка Советского, и с тяжелым вздохом, тот обмякает в чужих руках. Горячее семя медленно стекает из него, когда тот обессиленно падает на землю, ощущая пустоту внутри себя. И физически, и морально. Он полностью опустошен. Его глаза слипались от усталости. Веки становились тяжелее с каждой секундой, и пока Нацист все еще был в разуме, мягкий поцелуй в переносицу - единственное, что запомнил Рэйх перед потерей сознания. – Я люблю тебя. - тихие слова созвучно остаются в его памяти.