всегда пожалуйста

Есть ли жизнь после смерти, Петя никогда не интересовался; это было как-то далеко, неинтересно и вообще хотелось, чтобы обошло его стороной, завидев удостоверение майора ФСКН. А жизнь мелькнула, как один бэд-трип наркомана с клиповым мышлением, которого в один момент настигла уж если не расплата, то оплата былых грехов. Как оказалось, жизни после рехаба нет. Теоретически, конечно, вот она, существует, такая, какая есть, но она утекает от него скинутыми со стола белыми дорожками, прежде выровненными кредиткой. Утренний Петербург обжигает ноздри прохладой и влагой, от которой разгоряченному до состояния кипения Пете становится зябко, но даже город на Неве не в силах заставить его отказаться от модного кашемирового свитера с высоким горлом. Ноги механически несут его вперёд по набережной в немой попытке сбежать от всех проблем, в частности, от себя. В частности, сам он и представляет для себя источник всех проблем, потому что за ним-настоящим навязчивой тенью тянется он-прошлый и все его прошлое, клешнями вцепившееся в него и его хрупкую попытку из осколков стекла собрать целый бокал. Остатка былого самообладания и отцовского влияния хватило, чтобы выпереть его в ненаглядную адвокатуру и обучение ей, но не хватило, чтобы от начальной до конечной точки найти путь, говоря языком насущным, найти практику, чтобы закрепить корочку реальными умениями. Из реальных умений у него было вляпаться в самое дерьмо да по уши, иначе объяснить феномен того, что работу ему напрочь отказывались предоставить при одном взгляде в личное дело, он не мог. Ему Горюновым был любезно заказан билет в один конец — на тот свет; с тем же успехом, как когда-то он сам отправил того на зону, не сожалея ни секунды. И теперь Хазин слонялся если не по преисподней, то по ее парадной, точно, вынужденный искупать все свои грехи. Все заслуживают второй шанс, но никто не приносит его на блюдечке с золотой каёмочкой. Петя остановился на мосту, переводя дыхание, облокотившись на поручень, выдохнул шумно… — Бля-я-я-ть, — выдохнул протяжно, резко заходясь истерическим смехом, запрокидывая голову и в следующую секунду перемахнув через поручень и оставаясь на краю поверхности под ногами. От того, чтобы с головой окунуться в спокойствие, безмятежность и ледяные воды Невы, его останавливал один шаг и внезапно появившаяся рядом высокая мужская фигура в кепке. — Всецело солидарен, — кивнул он, пожав уголками губ. У Игоря и самого не задался ни день прошедший, ни день наступающий, ни бессонная ночь между ними, так что дела до очередного утопленника с весенним обострением ему так-то и не было, но почему-то было жаль утренних бабулек, которые совсем скоро заполнят улицы города и сначала сами испугаются проплывающего товарища, а после поднимут на уши и весь отдел полиции. Хотя по большому счету и людей в отделе было не то чтобы жаль — если их можно было назвать людьми — да и работа бы появилась для них. Тем не менее, внезапный порыв обменяться любезностями с нерасторопным собеседником прекрасно вписывался в его график, потому что детдом открывался для посещения позже, как сказала по телефону несколько минут назад спящая воспитательница, а других дел до этого момента не планировалось. — Слушай, погоди, а, я с тобой. Игорь перемахнул через поручень, вставая бок о бок с Хазиным и вдыхая полной грудью влажный прохладный воздух, приятно бодрящий после бессонной ночи. Он слегка улыбнулся и перевел взгляд на Петю. Уставился в его карие глаза, не замечая ничего вокруг, и побуждая Хазина потеряться в его глазах. Мир приобрел краски — как банально, как неожиданно и как резко. Приплыли. — Бля-я-я-ть. — еще более надрывно протянул Петя, осознавая происходящее и запрокидывая голову на серо-голубое небо, на котором местами проступали розоватые рассветные облака. Столько он искал свою родственную душу, а стоило только переключить все внимание на поиск работы. И почему-то все это отступало на задний план при виде нежно-пастельных красок утра. Гром оторвал его от любования смешком. — Вот ты помирать собрался, а рожа недовольная такая, что ж не так тебе? — Да пошел ты. — Петя окинул небрежным взглядом потрепанного жизнью мужчину, осторожно перешагнул обратно и пошел вдоль по улице, отдаляясь от ухмыляющегося Игоря и доставая из кармана пачку сигарет. Конечно, не стоит благодарности. Всегда пожалуйста. А дела не ждут.

***

Игорь не ждет ничего и одновременно с этим ждет душного задрота с тоненьким голосом разодето в классический костюм и с черной папочкой в руках, но дверь широко и резко распахивается, пропуская мрачного самоуверенного мужчину среднего роста в черных брюках и черном бадлоне с высоким горлом и с, откровенно говоря, слишком смазливым личиком. Хазин лениво проходит внутрь, неспешно усаживаясь на стул и вальяжно растекаясь на локте по столу, направляя взгляд в бумаги, которые он тысячу раз видел в квартире, разрываясь от желания послать все к чертовой матери. Этот запредельный уровень везения не понижался и не планировал, мол, раз Хазина нельзя отчислить с переквалификации, нельзя не допустить до практики, не допустить до работы, значит, нужно сделать так, чтобы он сам к этому пришел. И он был как никогда близок, изучая папку с делом чумного доктора. Усмехается. — Я даже вопрос сформировать не могу. Дядь, это каким вообще образом? Ты еще и на голову контуженный! Ты еще и мент! Игорь взрывается, предпринимая непродуманную попытку хлопнуть ладонью по столу, но железо на руках больно обжигает кожу, напоминая о необходимости сидеть на жопе ровно. — Да у меня лучшая раскрываемость в этом отделе и в этом городе! Петя заливается смехом и скалится, скрещивая мелко подрагивающие, напряженные руки на груди. Место встречи изменить нельзя и все в этом роде. Попробуй не упеки свою родственную душу в тюрьму; как на шахматной доске: шаг вправо, шаг влево — расстрел. — Я тоже, блять, лучший был, пример для подражания нахуй, сам себя таким сделал, — Петр придвигается ближе к обвиняемому, — а, как ты видишь, ничего, в утиль отправили. Сижу и оправдываю идейного серийника с особо тяжким. Думаешь тобой не побрезгуют? Гром криво ухмыляется, впиваясь взглядом в закипающего собеседника, забирает сборник макулатуры в руки и проделывая с ним махинации. — Много тебе заплатили, чтоб ты чумного доктора защищал? Хотя чего я спрашиваю, ты бы, небось, и черта оправдал. — Нихуя мне за тебя не заплатили. я господстилка твоя, ясно тебе? — Я не чумной доктор. — Да я понимаю, — хмыкает картинно Петя, — чумной доктор так бы не попался, он же не дебил. В воздухе повисает невысказанное "А ты дебил" и "И я дебил" и зашкаливающий уровень напряжения; еще чуть-чуть и ебанет. Да и все это парадоксально, совсем не вовремя и совсем не так, как он ожидал. Едва ли под кайфом могло привидеться, чтобы его родственная душа служила в доблестной полиции Питера и убивала из огнемета по ночам.

***

К тому моменту, как Игорь выходит с заднего двора, Петя уже успевает выкурить несколько сигарет и перемотать в голове все возможные негативные сценарии, финальной сценой в которых является размещение их с Громом в СИЗО. Достойная экранизации история любви с не успевшей и начаться любовью, спутник ему под стать — не соскучишься. Невротичный Петя как раз из тех людей, которые моргают ту секунду, за которую успевает разрушиться привычная картина мира, переворачиваясь с ног на голову, и в этой секунде кроется весь смысл жизни, весь адреналин и жажда жизни, наступающая, когда жить пресыщается. — Ты за рулем. — командует Хазин, завидев мужчину и спокойно прикуривая бесчисленную сигарету. — Это ещё почему? — У меня административное лишение на два года, — говорит он с видом, будто не может донести до ребенка простую истину, — ах, да, еще по иронии судьбы у меня в машине единственный подозреваемый по делу чумного доктора, и если что-то у тебя пойдет не так, а обязательно так случится, то я хотя бы буду выглядеть так, будто сделал это под угрозами и шантажом. Он вальяжно растягивается по сидению, открывая окно и прикуривая сигарету дрожащими пальцами. Ветер приводит в чувства, сдувая пепел, дрему и остатки спокойствия. — Да кто ты вообще такой блять? С заднего сидения внезапно показывается красноволосая голова девушки, с азартом влезающей в спор. — Хазин Пэ Ю, наркоконтроль! Две тысячи двадцатый, майор ФСКН с пробитой головой и расфасованным по карманам коксом! Самое громкое дело московской ментовки за весь год! Петя закатывает глаза, язвительно отвечая возникшей буквально из ниоткуда Пчелкиной, не поворачивая головы. — Да дело майора-серийника явно погромче будет.

***

В наказание за разбитый мотоцикл, потраченные нервные клетки Федора Ивановича и все смертные грехи, Игорь отправляется разбирать заваленную всевозможным мусором — антиквариатом! — дачу Прокопенко. И тащит с собой Петю — до выяснения обстоятельств, как говорится, хотя выяснено все до разбитых костяшек, носов и стекол; Петины нервы никто не собирался щадить, как и он сам — привязываться, но никто и не спрашивал. Хазин цеплялся взглядом за отросшую щетину Грома, словами — за его колкие фразы, которыми он парировал, губами — за его губы, и очень глупо хотелось бить за то, что не хотелось любить и наоборот. И никому ничего не говорит, ни в чем не признается, и совсем по-глупому палится на изменившемся в цветную сторону мироощущению, когда тетя Лена просит подать синие одеяла, а он, как ни в чем не бывало, передает их ей под ее широко распахнутые удивленные глаза и легкую улыбку, не требующую пояснений. Это почему-то легкой дорогой вело к простой мысли: второй шанс есть, а в Неву за ним прыгать совершенно излишне.