Там, где Солнце нас встречало

      В иллюминаторе пестрят пальмы Лос-Анджелеса, яркие желтые линии взлётной полосы. Блестят зеркала и прожектора, в которые безжалостно бьют лучи солнца и отражаются в глазах молодого мужчины, сидящего в самолёте на высоте, как минимум, ста метров над землей – происходит посадка рейса в аэропорту. Его руки мокнут от предвкушения. А, может, и от страха полётов тоже. Ладони скользят по коленям, по ткани дорогих брюк, а в сосредоточенном и по-красивому мягком лице не чувствуется ни одной нотки напряжения, лишь приятное предвкушение. Где-то там есть чистое, голубое небо. Где-то там он уже идёт по трапу. Где-то там его ждут новое съёмное жильё и красивая жизнь, полнящаяся перспективами, которых этот человек в своей специализации не мог достигнуть в своей стране.       Почему именно Лос-Анджелес? Кому-то показалось бы, что нет ничего прекраснее, чем пальмы, пляжи, взгляды невероятных латиноамериканок и, конечно же, нет ничего прекрасней океана. Вода там, наверное, словно парное молоко: тёплая, и, несмотря на эту теплоту, остужающая, чистая, прозрачная. Одни только эти мысли заставляют многих мечтать о посещении этого места, изнемогать от жажды скорее плюхнуться в эту воду-молоко, обогреться под калифорнийским солнцем и почувствовать себя властелином всего мира. Лос-Анджелес, как ему известно, второй город в штатах, после Сан-Диего, заслуживающий звание дома для самых счастливых людей на земле, и ему очень хочется оказаться ровно таким же счастливым. В самом деле, сверху южное побережье кажется сказочным. Но мечты – нематериальная проекция разума, неощутимое, холодное волокно, вьющееся где-то в голове и абстрактно существующее только там. Этого недостаточно, и особенно для Лань Сичэня, который всю свою жизнь теории всегда предпочитал практику. Из-за этого он здесь, готовый строить жизнь своей мечты. Столько амбиций, столько целей и планов. И каждый был подвергнут серьёзному обдумыванию прежде, чем принять окончательное решение. Но чего можно добиться, просто думая? Ничего.       Бывший хозяин двухэтажного домика на Ла`Креста Корт – пожилой, полноватый холостяк с густой бородой – предвзято хмыкает на английский Лань Сичэня, которым он владеет почти что в совершенстве и с отстойным выражением лица отдаёт ему ключи от его «потрясающей виллы», которая представляет собой квадрат, разделенный четырьмя стенами внутри. На этот дом Сичэнь заглядывался уже давно только из-за одной лишь веранды, на самом деле. Точнее из-за представлений, как он будет попивать утренний чай, сидя на этой замечательной белоснежной веранде, прикрытой от солнца. Очень даже хорошо, если кто-то в этом понимает.       Любовь разбирать порядок и делать ремонт разбавляется звонками по скайпу, поздравлениями, скромной болтовней и добрым смехом. В спальном районе кажется тихим всё, кроме самого Лань Сичэня. Соседи иногда ходят знакомиться, носят всякое: пироги, салатики, часики, полотенца, уделяют много внимания, и он даже замечает, что с ним начинают здороваться на улице. Разве не замечательно? Почему-то он не думал там, в родном Китае о том, как тепло его примут тут. Но все оказалось даже лучше его ожиданий. Все вокруг очень милые, и даже легкая навязчивость не стирает его впечатление восторга.       Утром он просыпается улыбчивым. И через пару дней таким же. И через неделю тоже. В университете всё ещё приходится бегать с документами, оплачивать интеграционные курсы, разговаривать с репетиторами и, периодически, докладывать дяде о ситуации.       Жаль, что за эту неделю у него совсем не получается выбраться на пляж, который оказывается, к слову, не так близко, как он предполагал. Это не слишком расстраивает. Да даже проблемы самостоятельной жизни не особо отягощают его. Привычно быть оптимистом? Он успевает побывать в Санта-Монике, побродить по жарким ночным улицам, полюбоваться огнями, прилавками и витринами, успевает даже заблудиться, заговорившись по телефону с другом. Всё кажется сказочным, таким свободным. Таким непривычным. Но к тому, что это взаправду, Лань Хуань привыкает.       Его дом по утрам из белого превращается в оранжевый, когда лучи касаются его крыши и постепенно ползут вниз, выглядывая из-за химчистки напротив, которая светит по ночам в окна своей подмигивающей вывеской «Сheap wash» на самом краю крыши, и освещает небольшую кухоньку. С инфраструктурой тут всё в чудно: магазины, школы, химчистка, церквушка. Сичэнь собирает три немаленьких пакета с одеждой и выходит прогулочным шагом из дома в седьмом часу утра – собственной стиральной машины у него пока нет, да и в планах тоже не назревает – пока людей на улицах практически нет, чтобы быстренько всё постирать и не толочься у машинок в очереди из десятка местных.       Постирать «быстренько» просто не выходит. Потому, что вся эта схема оказывается не такой простой и дешевой, как он когда-то думал. В портфеле очень кстати оказывается книжка Германа Гессе, подаренная Вэй Усянем – парнем, по воле судьбы, его брата – перед отъездом. Отданная, правильнее сказать.       «Читай и вспоминай нас, гэгэ. Тебе должна понравится эта муть», – написано удивительно острым почерком Усяня с задней стороны мягкой обложки, ко всему прочему, с нарисованным в конце сердечком с крылышками.       Не сказать, что друзья и близкие Сичэня были рады, узнав о переезде. Он знает, что всем было грустно и все дела, что дядя злился, но штаты определённо были оценены намного выше, чем пекинская академия медицины. Как можно сравнивать вообще? Небо и земля. Речь шла о том, чего он может добиться в жизни, и это важно. Друзья могут быть друзьями и за тысячи километров. Семья тоже. К тому же, именно так они и познаются. Во всяком случае, потерять друзей он не боялся, в этом не было причин, он верит в настоящую дружбу.       Книга выглядит слегка помятой после перелёта в забитом рюкзаке из ручной клади, прижатая рамкой с фотографией. Сичэнь старался взять с собой по максимуму, чтобы отправлять посылками меньше пришлось. Предисловие он успешно перелистывает, поскольку научен ещё со школьной скамьи – оно не несёт в себе ничего ценного и увлекательного. Сборник рассказов, значит. С четырнадцатой страницы на него насмешливо смотрит название рассказа «Пережить», напечатанное заглавными буквами. Он бы тоже хотел ПЕРЕЖИТЬ. Эту жару и последний вступительный. Стиральная машинка гудит и умиротворяет, но его чтение перебивает звонок телефона. Точнее, его вибрация на железном стуле в крапинку.       – Яо, – тянет Лань Хуань с теплотой, поднимая трубку телефона, на экране которого горит надпись контакта "Золотой" , и тут же откладывает своё чтиво, совершенно забыв даже страничку подогнуть, чтобы продолжить и не сбиться.       Ему отвечают раскатистым, тёплым «Сичэнь-гэ» на том конце провода, и он подскакивает с места, выходя из помещения на улицу, ведь прямо в метре от него гудит староватая стиральная машинка, пожелтевшая от времени. Что может случиться с его вещами? Там всё равно никого нет.       – Ты чего звонишь посреди ночи? Соскучился? – он хихикает добродушно. Приятно это, что про него помнят абсолютно в любой час дня и в основном тогда, когда это удобно для него.       – Надо же, ты так хорошо ориентируешься во времени.       – Ох, Яо, почему ты шепчешь? – Сичэнь издаёт негромкий смешок, но это его не удивляет. Гуанъяо для него слишком непредсказуемый, но каждая его непредсказуемость вызывает реакцию ожидаемую и под стать его поступкам – мягкую и ласковую.       - Усянь спит. У нас сегодня была ночевка, дружеский вечер с ним и Ванцзи. Они принести напитки и снеков, – и в самом деле, фоном слышится приятное бульканье газировки, льющейся в высокий стеклянный стакан, и пенное «пшшш».       – Надо же, Ванцзи сбивает свой режим питания?       – О, нет, он послушно ел вегитарианские печенья.       - Ну что за разочарование? – отвечает Лань Хуань с толикой тоски. Он ну очень завидует. Был бы он с ними, то точно бы тоже пошел. Они разбудили бы Усяня и смотрели бы какой-нибудь фильм всю ночь. – Передавай всем привет.       - Ох, знаешь что, – Гуанъяо шумно хмыкает в трубку. – Сам передай.       - Сбежал ты от нас, брат – теперь придется мириться с расстоянием, – внезапно Лань Ванцзи слышится намного громче Цзинь Гуанъяо. Он не любит встревать в разговоры, но сейчас, в окружении близких, звучит раскрепощенно и бодро. – А если серьёзно. Как ты?       - Всё в порядке. Завтра я поеду искать стол к себе на кухню.       - А сегодня?       - Сегодня будет день с билетами. Жду от вас открытки!       Они недолго обсуждают то, что обязательно хотят встретиться на ближайших каникулах все вместе и вешают трубку. Сичэнь не понимает, какие чувства он испытывает в такие моменты. Одиночество, возможно. Он точно правильно сделал, переехав сюда? Надежда на «да» есть, и она огромная, теплится где-то внутри, ведь все идёт хорошо. Ему определённо не хватает тут большой компании, к которой он успел привыкнуть за пару лет и в школе. И крепкой большой семьи не хватает, само собой. Он вообще никогда не думал, что может быть таким сентиментальным.       Колокольчики звенят над входной дверью, когда он заходит обратно в химчистку, и что за ужас? Его портфель стоит уже не на стуле, а на полу, а на том самом стуле сидит какой-то молодой парень и держит его любимую(!) книжку, подаренную близким другом, с нечитаемым взглядом бегает глазами по строчкам. Эй, это книжка Лань Сичэня, и это подарок! Она драгоценная!       - Отстойная книга.       - Что? - если оценивать состояние его шока по десятибалльной шкале, то можно смело ставить сотню.       - Книга - просто ужасное дерьмо, - родной язык! Парень говорит на родном языке. - Ничего более пафосного не читал. Совершенно бессмысленный трёп.       - Прошу прощения. Ты китаец? - настолько глупо он выглядит в этот момент, что самому стыдно становится.       - Цзян Чэн, – парень протягивает ему руку, и выражение его лица больше похоже на высокомерное, чем на счастливое или дружелюбное. Красивая рубашка и белые приталенные джинсы сидят на нем просто отлично, черные локоны, собранные в небрежный хвост, струятся с правого плеча, а челка частично зачесана назад. Он ниже Сичэня на голову, но всем своим холодным видом он заставляет чувствовать, будто незримо возвышается над ним в каком-то величии. Чувствовать будто он, черт его побери, лучший человек в этом мире. - Вниз по улице три дома и направо. Мы соседи. - не помнит он, чтобы к нему прибегали какие-нибудь китайские тётушки и угощали шарлоткой. Или он метис? Слишком много мыслей в голове, слишком много.       - Приятно познакомиться... Лань Сичэнь, - получается неловко, да и рука подрагивает, когда её сильно сжимают.       - Приятно познакомиться и добро пожаловать.       Такой наглости он никогда раньше не видел, серьёзно. Скинуть портфель на пол, хапнуть книжку, нагрубить и уйти, не попрощавшись, будто совсем ничего не произошло! Вэй Усянь смеётся как ушибленный и долбит по столу рукой - Сичэнь отлично это слышит даже через телефонный звонок и сконфуженно кривит губы, ощущая самое большое предательство в своей жизни осуществленным. Усяню ведь поддакивает его младший брат!       - Ну и парень! Ну и молодчина.       - Ну ты и бессовестный, - сетует Сичэнь в ответ. - А называешься семьёй.       - Очевидно, этот Цзян Чэн разбирается в литературе, дружок. Поболтай с ним, может, и посоветует что-нибудь получше этих твоих глубоко философских книжек.       - Разбирается в книгах и не разбирается в том, как стоит общаться со старшими, – на том конце его дразнят детским «бу-бу-бу». Вот он выскажет им на каникулах.

***

      Лань Сичэнь видит Цзян Чэна не в последний раз. Проезжая по улице на своем мотоцикле, он замечает этого странного персонажа в кресле с чипсами и учебником, потом они сталкиваются в супермаркете, когда Лань Хуань покупает контейнеры для еды. Вишенкой на торте становится день, когда он замечает Цзян Чэна в выглаженных брючках и в рубашке с ажурным воротничком, идущего в церковь. Книга просто дерьмо, значит. Ну конечно.       Учёба тормозит его будни с такой силой, что Лань Сичэнь становится тем самым тигром в тропическую бурю из Анри Руссо. Испуганным и бегущим в непонятном направлении. Экзамен он сдает очень даже хорошо по своим меркам и готовится начать учиться. Английский ему репетирует молодая леди, и он более, чем доволен сидеть с ней в кафе каждый вечер по полтора часа. Океан всё ещё остается вне зоны досягаемости.       Интересное совпадение получается. Он больше недели жил здесь и даже не знал о существовании Цзян Чэна, а он-то уже в курсе, что он его сосед, и что он живёт вот в этом самом доме напротив химчистки с мигающей вывеской и ходит стирать одежду в семь часов утра. Его имя запоминается быстро, и так же быстро оно разносится по всем его друзьям, подкрепляемое этой историей, правда, сам её герой вскоре пропадает из виду. Возможно, Лань Сичэнь даже надеялся на более длительное общение, чем то, что вышло на самом деле. Неутешительно.       Кафе, в котором он обычно занимался английским было ярким, но не таким ярким, как если бы от него рябило в глазах, а таким, что в его яркости можно было утонуть. И утонуть в тёплых, уютных красках тоже можно было. Что-то африканское виднелось в люстрах, свисавших с потолка, в статуэтках на узких полочках, в треугольных узорах обоев отслеживался тот же мотив. Ему было комфортно и приятно. Не считая того, что его половина стола, освещенная солнцем, обжигала локти и заставляла каждый раз стараться не касаться её.       Занятие подходило к концу, и Сичэнь чувствовал себя довольно воодушевлённо. Нет, не потому, что поскорее хотел уехать домой и спрятаться под крышкой веранды. Потому, что его комфортила здешняя атмосфера, да и успехи он делал значительные в освоении программы. В конце концов, среди носителей язык учится гораздо лучше. Последним его заданием было сделать заказ у кассы и не ошибиться. В принципе, никакой сложности он в этом не видел. Считай, маленький бонус от его замечательной учительницы (а может и новой подруги) - Мисс Иден. Она много рассказывала ему о культуре и традициях Калифорнии, знала много хороших мест, хороших людей. Всё это, само собой, происходило на английском языке. Лань Хуань с интересом слушал про шоппинг, туризм, народы и старался вникать.       Он удачно оплачивает им два холодных кофе и возвращается назад с небольшим коричневым подносом. Холодный кофе сейчас как раз кстати. За окном напротив ходят какие-то подростки со скейтами, солнце садится, но даже не думает переставать жарить его руки, лежащие на столе. Ощущение такое, будто кожа скоро превратится в уголь. Мисс Иден собирает свои вещи и уходит, улыбчиво попрощавшись и пожелав удачного вечера. Он совершенно не понимает, как эти скейтеры вообще могут таскать худи в такую погоду. Это же дикость. Вэй Усянь тоже вот очень любит носить шапки в помещениях независимо от погоды и времени года. Модные американские парни, которых он вряд ли когда-то поймет. Что с них взять?       По спине будто бьёт током, когда на диван напротив кто-то присаживается, отодвигая в сторону недопитый женщиной кофе.       - Привет, - вау, да это же его новый знакомый!       - Привет, - Сичэнь держит приятный тон, стараясь не пролететь, как в прошлый раз. Стыдно было, правда. Есть некоторые люди, с которыми он совершенно не может находить общий язык. Вполне вероятно, что этот парень как раз из таких.       - Что ты тут делаешь? - ха-ха, глупенький. Лань Хуань ведь - вольная птица, и он пьет кофе везде, где ему вздумается!       - Любуюсь закатом, как видишь.       «И не дам тебе помешать, - проносится у него в голове»       - Ясно. Я слышал, у тебя тут был репетитор, Сичэнь - Цзян Чэн хорошо запомнил его имя. Похвально.       - Да, мне это необходимо для института.       Парень тоже отодвигает свой кофе и периодически поглядывает в окно, ощущая, как тускнеет солнце и тепло перестает быть жарким. Оно плывёт медленно вниз за магазин "Всё для рыбаков". Цзян Чэн сидит напротив в аккуратной футболке в редкую полосочку и шортах, на его шее висят большие наушники, а черные волосы, практически с синевой, все так же неаккуратно собраны в хвост. Может, это от него так тянет холодком? Интересно, а сколько ему все-таки лет?       - Ты в институте учишься? – он поджимает губы, качая головой. - Звучит круто. Из какого ты города?       - Из Пекина.       - Я никогда там не был, - взгляд парня скользит по улице за широким окном, и он будто пытается что-то там разглядеть, прищуривается. – Очевидно, что Пекин не уступает Лос-Анджелесу. Да же?       - Вообще-то нет. Здесь проще, - что за вопросы он вообще задает? Внезапно возникает такое ощущение, будто Цзян Чэну тоже до жути неловко говорить с Лань Хуанем. – Здесь шумно и людно, однако совсем не так, как в Пекине.       - Не сомневаюсь, что там, к тому же, и прохладнее.       - Нечасто.       Но вот внешне он расслаблен, его плечи вздымаются от ровного дыхания, и глаза щурятся из-за всё ещё яркого солнца, светящего в них.       - Хочешь, я помогу тебе с языком? - это он говорит уже не по-китайски. Так любезно с его стороны: сначала нагрубил, а теперь предлагает помощь. Интересный вплоть до каждой клеточки его тела, если не обманывать себя. – Ты будешь заказывать мне еду в кафешках, а я буду репетировать тебе английский.       - Давай. Я не против, - получается у Сичэня очень даже недурно, но он его всё равно поправляет.       Над ними висит кондиционер, но он совершенно не работает, судя по всему. Как же он бесит.

***

      Лань Хуань отлично знает, что такое плохие дни. Так вот, этот день один из таких. Очень тяжкий труд - таскать шкаф частями в дом. Почему он таскает один? Потому что за это надо доплачивать, а в этой стане он не богат, чтобы позволить себе настолько красивую жизнь - шкафы таскать чужими руками.       Солнце печёт, как и прежде, и он практически жалеет, что вообще находится здесь, а не на родине, где сейчас, наверное, дождичек идёт и можно спрятаться дома или у Минцзюэ в гараже: поговорить о чем-нибудь хорошем, музыку послушать. А ведь хотелось обгореть, потом ещё кремами обмазываться и ходить красивым, смуглым парнем в майке без рукавов, сверкать словно архитектурно выточенными руками, на мотоцикле кататься: ветер в волосах, в ушах наушники и «Отель Калифорния» 13-ого года с потрясающей инструменталкой, которая заставляет сердце замирать в мечтательных порывах. Не то, чтобы он начинал уставать. Хотя, может, и начинал. Бытовые проблемы садились на него осадком, утяжеляя повседневную жизнь, а радостей не прибавлялось от слова совсем.       - Ну что, блесни новшествами.       С Цзян Чэном они встречаются через день – три дня в неделю - после обеда в закусочной на углу улицы, совсем близко. Доставка мебели над ним издевается, солнце над ним издевается, и Цзян Ванъинь тоже над ним издевается, не проронив ни слова на китайском. Он не терпит фраз по типу "я не могу понять" и "повтори ещё раз": ты либо знаешь, либо не знаешь. Да и вообще учит как-то странно, все запоминается лишь от эффекта экстренной необходимости и под пластом стресса, который он ему организует своими репрессиями. Сичэнь слишком любопытный, чтобы отказываться от его помощи, даже если из-за этого придется пострадать.       - Расскажи мне что-нибудь о себе, - как и в каждую из прошлых их встреч, в голосе парня слышится язвинка, и он будто напрашивается на то, чтобы его укололи и ответили точно так же. Но Лань Хуань - терпеливый, это его талант.       Где-то справа от них гудит кондиционер, и в помещении пахнет сладким, а ещё тут тень, да и вообще. Очень приятно. На ум сразу же приходит совершенное ничего. Что за люди вообще просят просто рассказать что-нибудь о себе, а не задают конкретные вопросы?       - Я приехал сюда потому, что тут больше перспектив, - он мнет пальцами корочку меню, по обыкновению своему мягкую. - Я разбираюсь в литературе, в искусстве, хорошо готовлю. Пожалуй, я могу назвать себя сносным скрипачом... люблю фотографию. Я ещё не успел увидеть океан с того дня, как приехал сюда. В последнее время мне приходится много ездить по магазинам за мебелью и всеми прочими штуками для дома.       - На кого ты учишься?       - На врача. Я хочу стать неврологом. Впрочем, это то дело, которое передается в семье из поколения в поколения. У меня есть младший брат, который также интересуется медициной. Кардиологией, если быть точнее.       - Надо же. Такой серьезный. В океан тоже хочешь, чтобы пофотографировать? – Цзян Чэн ковыряется ложечкой в своем мороженном «Спагетти», рассматривая лицо напротив. У Лань Сичэня веснушки на носу светло-коричневыми пятнышками, загорелый румянец, и он весь выглядит очень-очень опрятно, пахнет той самой химчисткой и немного ванильной туалетной водой.       - Отдохнуть, искупаться. Тут не так важна фотография, как время, - он жмет плечами, замечая в чужих глазах интерес к себе.       - Неплохо, я тоже не был у океана очень давно. Но хотелось бы, - Цзян Чэн же совсем не обаятельный, скорее даже отталкивающая в какой-то степени, и он сам это понимает. Он кусает щёку с обратной стороны, следя за тем, как глаза Лань Хуаня загораются амбициями, стоит только из заговорить о поездке.       - Что тебе мешает?       - Подготовка к колледжу, - Цзян Чэн кривится каждый раз, когда Сичэнь оговаривается, начиная неловко и с заиканием исправляться, и морщит нос, а Лань Хуань вскидывает брови, точно не ожидая такого ответа. Чтобы его так прессовал какой-то там подросток!? Да никогда в жизни! – Сейчас пора подготовки проектов к началу учебного года, я очень стараюсь, - старательность по нему видна издалека, он кажется очень дотошным на первый взгляд, оправдывая в следствие эту догадку. Он вообще не от мира сего, если не тусуется со сверстниками, а тухнет дома над проектом, периодически валяясь на террасе в наушниках и с чипсами.       -Поедешь со мной?       - Куда? – этого вопроса, если признаться, Сичэнь сам от себя не ожидает. – К океану…?       - Ну да, будет туристической экскурсией, - он взвешивает все, представляя, что мотоцикл у него есть, время есть, желание тоже, осталось приобрести компаньона, и картинка сложится красиво. – На сутки, - видно, как Цзян Чэн теряется и сглатывает, бегая глазами по столу. Все-таки в нем есть что-то притягательное. Та неловкость, к примеру, которая остается неприкрытой тогда, когда он поджимает губы (у них красивая форма, к слову), хлопает ресницами и удивленно набирает воздух через нос, сводя к переносице тонкие брови.       - Если ты уговоришь мою маму, - виснет пауза. Серьёзно? Из Лань Сичэня вырывается тихий мягкий смех, а голос парня звучит так непривычно робко. Очень удачно, он любимец мамуль каждого из своих друзей.       - Я уговорю твою маму, - передразнивает. Цзян Чэн смотрит на него и хочет назвать идиотом, закатывая глаза. Идиотом, но дико смешным.       Это вдыхает в Сичэня жизнь, и он буквально живёт этой поездкой к океану, постоянно думая только о ней, отвлекаясь лишь на язык, последние штрихи в обставлении своей виллы и университетские извещения о успешном прохождении в число учащихся, занявших первые места по проходным баллам. На самом деле, он ни разу в себе не сомневался, ведь в нем есть огромный потенциал, у него чудесные навыки, и все хвалят их, даже в рамках вступительного конкурса. Если не вдаваться в подробности того, чем забита голова парня, можно сказать, что он до мельчайших деталей романтизировал все планы на поездку к океану. Он даже представляет заранее, как они с Цзян Чэном сидят на пляже у мотоцикла и болтают о всяком, он снова ловит и крошит в пальцах его дерзости, которые приобретают постепенно окрас некой игры. Только вот, зачем он играет с ним?       Постоянные встречи в кафешке на неделе он ждет с удовольствием, почти наизусть учит список того, что парень любит заказывать в кафе, как и список его язв, которые, в самом деле, очень легко подавляются смешками, ведь переворачивать слова в шутку – его любимое хобби. Он быстро запоминает, что предлагать ему грушевое пиво бесполезно (а ведь оно кажется ему вкусным), а ананасы он просто ненавидит. Грубоватый, резкий и неотесанный. Подросток на вступлении в колледж, который, по всей видимости, обожает медовики и молочные коктейли с клубникой. И свою, по всей видимости, строгую мать.       Выходные наступают быстро, уже в субботу он долго валяется в кровати, зная, что ему не нужно бегать по ведомствам, заниматься документами, домашними делами и прочими мелочами. Ох, в в родном доме ему бы не позволили таких вольностей, какие он себе разрешает тут. Но Цзян Чэн молчит, и это становится единственным, что его напрягает, раздражает даже. Ни слова больше на занятиях, ни одной смс-ки, учитывая, что они уже обменялись номерами, и ни одного звонка, тем более.       Он лениво сползает с кровати, умывается, готовит себе завтрак под скрипичную музыку из телефона, пощелкивая языком в такт мелодии и без особой страсти завтракая. Грустно будет, если планы на воскресенье обернутся прахом, и ему снова придется сидеть дома, только лишь мечтая о прогулке по берегу океана. Лань Хуань вздыхает с отчаянием и, помешав кусочек масла в овсянке, двигает к себе кружку с ужасно горьким чаем. Но, стоит ему только положить одну ложку каши в рот, как по дому раздается звонкий стук во входную дверь. Он хмурится, не представляя даже, кто к нему может постучаться, кроме почтальона с открытками, который в этих краях – ранняя пташка. Треск замочной скважины и скрип староватой двери.       - Выспался? – оттуда, с улицы, на него дует жаром, заползающим в дом, свежий из-за мощного сплита. Цзян Чэн складывает руки на груди и опирается плечом о косяк, вставая в проходе. Десятый час, что оно тут делает? Если он однажды выбежал постирать одежду в восьмом, то это не значит, что он встает так рано каждое утро. Ко всему прочему, он практически не одетый, непричесанный, только в своих домашних штанах, разукрашенный солнцем, которое оставило на его груди яркий загорелый след от выреза майки. Стыдно.       - Ещё бы, - Сичэнь трет глаза, чувствуя, как сладкий привкус каши во рту становится кисловатым и причмокивает. – Какими судьбами? – честно, он уже и надежды лишился встретить его на выходных.       - Ты не завтракал? – парень заглядывает за его плечо, мажет взглядом по коридору, а после возвращается к своему соседу. Ученику и другу, наверное, тоже. Окей, он не подозревал, что у Лань Сичэня настолько классные и широкие плечи. Это не может остаться без внимания. А тот вздергивает бровями, длинно выдыхая.       - Пытался, - увы, его перебили. Ещё, к слову о «классном», его волосы, даже неубранные, выглядят очаровательно.       - Значит пойдешь со мной, у моей мамы вкусные сырники.       Сичэнь не может сдержать тихий смех, когда слышит это (смеется он тоже красиво). Ну что за прелесть? Чтобы Цзян Чэн поехал с ним к океану, ему нужно поесть сырников его мамочки.       - Хорошо, тогда, - он трет затылок, рассуждая о том, сколько времени ему необходимо для того, чтобы собраться. Ведь не нужно врываться настолько без предупреждения! – Дай мне пятнадцать минут, - он тянет парня в коридор, зацепив за запястье и закрывает за ним дверь, - Посиди здесь пятнадцать минут, и мы пойдем кушать сырники.       Вдыхать сладкий запах коридора ему приходится недолго, но её все равно хватает этого времени для того, чтобы вникнуть в обстановку дома Лань Хуаня. Там, в конце коридора, на окне стоят два ухоженных цветка, и гуляющий сквознячок колышет белые занавески. Содной стороны гремит, потом, чуть дальше, он слышит скрип дверок шкафа. Обои светлые, светлый ламинат, светлые обувная полочка и вешалка. Боже, квартира этого парня вообще могла бы выглядеть иначе? Цзян Чэн сомневается, но его увлекает этот маленький чужой мир, в который он даже делает пару шагов, чтобы увидеть часы и фотографии на стенах в рамках с очень знакомым лицом.       Он соврет, если скажет, что Лань Сичэнь неинтересный, некрасивый, не заставляет его чувствовать притяжение, будто их тянет магнитом, и он соврет, если не признает, что ведет себя, как мудак, что испытывает его терпение. Врать - не в его правилах. Именно поэтому он просто проглатывает это и молчит, наблюдая за тем, как Сичэнь застегивает на себе тонкую белую рубашку не до конца и подхватывает парадные туфли с полочки. На самом деле, выбор рубашки для него стал настоящим кошмаром. Нет, не потому, что у мадам Юй может сложиться о нем плохое впечатление, а потому, что он должен выглядеть перед этим парнем неотразимо. Он пока не придумал почему.       - Давай сразу договоримся кое о чем, - Цзян Чэн останавливает его, как только Сичэнь закрывает за собой дом и сходит с веранды, чрезмерно приободрённый. – Все зависит от этого разговора. Если ты милый, то мы едем, а если будешь выпендриваться — то нет. Мама не терпит непослушания, она очень требовательная ко всем вокруг, и если ты ее огорчишь, то доверие вернуть не выйдет.       - Я всегда был замечательным джентльменом, очень аккуратным и ласковым. Послушным, - Сичэнь щурится, усмехаясь. Щурится, скорее, от яркого солнца. Было дело, да, думал о подлостях, но не так часто, как его собеседник. – Не переживай, твоя мама будет мечтать, чтобы мы стали лучшими друзьями.       - Иу, ну ты и выдумал, - Цзян Чэн тянет это, посмеиваясь. Этот парень слишком самоуверенный. Хотя, его, может, и интересует такое развитие событий. – Я полноправно могу сомневаться в тебе, - Сичэнь поворачивается, чтобы разглядеть хитрую улыбку на чужом лице, к которой он очень даже привык, и чувствует себя комфортно. Вполне. Он очерчивает взглядом губы Цзян Чэна, его лисьи глаза (форма необычная) и замечает, как ветер развивает его волосы, кудрявые слегка, по воздуху. Он был бы похожа на настоящий лучик света, если бы не её внешняя колючесть, но это не беда.       После пары звонков в дверь слышится привередливый голос матери "Ну вот, опять, Яньли, ключи не взяла!", и им открывает невысокая, стройная женщина с забавно сморщенным носом. Какая прелесть, они с сыном, как две капли воды!       - Ох, это вы. Заходите, – и голос у неё приятный-приятный. В нем слышится все та же язвинка, что и в голосе Ванъиня, та же строгость, та же преднамеренная острота. – Доброе утро, Сичэнь. Как же мы много о тебе слышали, - Сичэнь кланяется женщине и приходит в полнейший восторг, когда понимает, что его имя знают заблаговременно. Вероятно, тут не обошлось без красочных рассказов, полных дружелюбия и милостей. Даже горьковато как-то, если вспомнить их первую встречу. – Чэн, не мешайся в проходе, - она заботливо сдувает с парня пылинки, подталкивая под локоть из коридора.       Сын оказывается явно удивлен расположением матери к чужому человеку.       - Мне очень приятно познакомиться с вами, - парень улыбается своей самой обаятельной улыбкой, ловя ручку мадам Юй в свои. Даже Цзян Чэна ослепляет эта улыбка, и он останавливается где-то на фоне с приоткрытыми губами, зацепившись за нее.       - Разувайся и пойдем с нами на кухню, - женщина вовсе не сразу, вовсе не так сладко, но улыбается в ответ, и Лань Хуань повинуется сразу же. Эта улыбка больше походит на проверяющую усмешку.       – Она прелестная, - шепчет Сичэнь парню на ушко, стоит женщине только убежать от них. – Вы так сильно похожи. Оба холодные, но красивые.       - Да? После тебя, - он вздергивает бровями и сам не знает, что имеет ввиду, но пропускает парня вперед, чтобы проводить к кухне.       На столе стоят тарелочки, пахнет кофе, сгущенка налита в прозрачную рифлёную чашечку, а сырники выглядят золотистыми и аппетитными. У обоих слюнки начинают течь, стоит им только оказаться за столом.       - Не стесняйся, дорогой, чувствуй себя, как дома, - она суетится ещё около минуты, прежде, тем присесть напротив них.       - Не беспокойтесь, мадам, у вас очень уютно, - сгущенка тягучая, сахаристая и пахнет просто чудесно. Светлая кухня заставлена цветами, вазочка стоит прямо перед ним. – Какие же замечательные у вас сырники… - Сичэнь чувствует внезапно, что ноги Цзян Чэна, сидящего рядом с ним, слегка нервно притопывают под столом и, повернувшись к нему, он видит напряжение на его лице. – Каждое утро бы их ел, правда. Вы готовите китайскую еду или привыкли к американской?       - Хм, по-разному. Ты, похоже, непривередливый парень.       - О, что вы, мадам Юй. Для приятного времяпровождения за столом мне достаточно приятной компании. Вы же, в свою очередь с наградили меня и тем, и другим.       Цзян Чэн застывает оттого, как быстро под словами Сичэня трескается подозрительность его матери. Он готов поклясться, что то, как парень рядом с ним распахивает губы и облизывается, он хотел бы видеть каждый чертов день. Хотя, погодите-ка, он же репетирует ему английский. Значит, это вполне осуществимо.       - Я рада, - она опирается на локти, пододвигая к Сичэню конфетницу. – Я так понимаю, вы хотите съездить к океану вместе, - на это она получает два одобрительных кивка. – Но на чем же вы поедите?       - У меня есть мотоцикл, шлемы тоже есть. И я обещаю, что буду беречь вашего сына! Мы с Цзян Чэном так замечательно сблизились за последнее время, - глаза женщины загораются от удовольствия, а самому парню искренне хочется посмеяться. В самом деле, он ощущает себя сейчас участницей самой крупной аферы на свете. Но Лань Хуань, конечно, превосходит ожидания.       - Я так рада, что у него появился зрелый и ответственный друг, - ох уж эта материнская забота. - Он ведь такой чувствительный парень.       - Мамуль, - Цзян Чэн тут же возражает, сохраняя холодность в лице.       Сичэнь, честно, ощущает себя всемогущим, когда долго рассказывает о том, какой он хороший и о том, каких успехов добился, какой Ванъинь милый друг, как неожиданно и приятно они познакомились, как нужны друг другу. Он говорит это, получая одобрение и чувствует, что за эту поездку к океану Цзян Чэн будет его должником до конца своих дней. Ни пройдет ни минуты, когда бы Хуань не воспользовался этим отрывком из их истории, чтобы сделать выгоду для себя.       - Я тоже очень рад.       Уровень пройден.       Они выезжают ближе к обеду, когда Цзян Чэн возвращается с курсов профориентации, и его мама собирает сына в поездку, накладывая целую сумку еды с собой и даже сменную одежду, чтобы точно ничего не упустить по списку. Чтобы не замерз, чтобы были карманные деньги, чтобы было в чем в океане поплавать. Дорога не занимает больше часа. Пальмы по пути, старые домишки, как в фильмах, свежий ветерок, похожий на отголоски бриза и ворчащий Цзян Чэн под боком, который: во-первых, боится ездить на мотоцикле, а во-вторых, вредничает (читать, как «стесняется») брать Лань Сичэня за бока, чтобы не свалиться на скорости. Эту самую скорость они из-за него совершенно не набирают. Их встречает широкий солнечный пляж с кучей народа уже очень-очень скоро.       Цзян Чэн никогда не думал, что будет любоваться чьим-то удивлением так пристально. Он ловит себя на этом совершенно случайно. Сичэнь снимает с себя шлем медленно, приоткрывая губы. Его обычно аккуратная прическа выглядит смешно помятой. Честно, он готов бросить прямо на землю свой шлем и рвануть к берегу, у которого совсем нет границ, и даже неизвестного рода точки на горизонте, черт знает, насколько далеко, не кажутся преградой. В принципе, примерно так он и делает. Только вот, шлем его внезапно оказывается прижат к груди парня.       - Твою ж мать, как горячо! - Цзян Чэн обжигает ноги, становясь на песок в сандалиях, когда подтаскивает мотоцикл к парковочному месту за Лань Хуаня и хмурится. Тяжело ведь! Спуск засыпан, и сквозь песчаные холмики виднеется железная лесенка. Стоит ей только шагнуть, жар обдает её целиком.       - Аккуратнее со словами, - насмешливо грозит пальцем Сичэнь, обещая пожаловаться. – Только погляди, какая красота.       Он раскидывает руки в стороны, а Цзян Чэн постепенно привыкает к температуре, растягивая губы в блаженной улыбке.       - Я привык к ней, - он идет за парнем, которому совсем не терпится раздеться на бегу к воде, как в фильмах, и плеснуться между волн дельфинчиком, разрезая их руками, вытянутыми вперед. Все вокруг становится оранжевым, у темнокожих парней с дредами колонка разрывается от какой-то позитивной песни, полной диалектизмов. Пахнет сладкой травкой от тех же афро-ребят, и Цзян Чэн цепляет Лань Сичэня за футболку, прежде, чем тот успевает стянуть её с себя. – Погоди, я не хочу лезть в воду в одиночку.       Он хватается пальцами за футболку Сичэня, помогая снять её, запутавшуюся где-то на шее. Его пальцы отголоском скользят по бархатистой бледноватой спине, задевая родинки-точечки из интереса, совершенно невзначай, опускаются к ладони, трогают чужие мягкие пальцы подушечками и переплетаются с ними. Сичэнь чувствует, как по его коже проходится табун мурашек, и его совершенно ясно можно отличить от океанического ветра.       Пена касается ног, и Ванъинь думает о том, что его сандалии определенно расклеятся после купания сразу же, когда высохнут. Волны бьются о кожу, прижигая краснеющий загар, кромка длинных шорт Лань Хуаня быстро намокает, вздуваясь.       - О, боже, как же хорошо. Я... самый счастливый человек на свете, – он смеётся прежде, чем расцепить их руки и толкнуть Цзян Чэна в воду, чтобы он упал и начал барахтаться.       - Какого… - парень морщится и лапает лицо с волосами мокрыми руками, делая только хуже. Но стоит ему подняться, как он тут же бросается на Сичэня, с широкой улыбкой стоящего гордо - руки в боки. – Никаких игр! – он кидается своему противнику на шею, как лягушка из положения сидя и роняет в воду. Никаких игр — только война! Не на жизнь, а на смерть!

***

             Возвращаясь к вопросу: что он вообще знает о своём "учителе", а что учитель о нем? Что ему восемнадцать, что он учился частной школе, очень искренне относится к религии, не пьёт грушевое пиво, но попробовать не против. Его можно любить за его иронию, свойственную лишь ему одному, скептичность и вредность. Такую невероятно прекрасную вредность, боже. Сичэнь не слышит практически ничего из того, что ему сейчас говорит парень. Тема всплывает между ними совсем невзначай, стоит только расстелить покрывало и достать чипсы из маленького багажника. День у них сегодня интимный слишком, слишком переполнен эмоциями, новым и прекрасным. Речь не только о океане.       - Ты очень любишь скрипку и свою учебу. Но у тебя не всегда получается это совмещать, - он смеется тихо, процеживая сквозь пальцы песок, который под очень интересным углом освещают фары мотоцикла, и некоторые прозрачные крупинки оставляют блеск на ладонях. - Кактусы тебе тоже нравятся. Читаешь всякую всячину. Далеко не всегда интересную.       На улице темно, ветерок обдувает плечи.       Возможно, между ними сейчас творится какое-то волшебство. По крайней мере, Сичэнь точно так считает. Разве это можно назвать как-то иначе? Перед ними океан блестит тысячами огней, отражающимися в бескрайней воде, конца которой уже совсем не видно после заката, пальмовые листья шуршат за спиной. Ощущение складывается, что где-то поблизости летают феи, тряся своими сумочками с пыльцой. И как он только мог думать о том, что поедет сюда один? Уму непостижимо. Кто может составить ему более уютную, кроме него?       - Ты говоришь об этом так, будто в этой жизни меня больше ничего не интересует.       Пахнет вкусно. Ванъинь улыбается и вдыхает поглубже, замирая, чтобы запомнить, чтобы прочувствовать этот вечер. Когда он ещё будет сидеть настолько свободно рядом с ним? Скоро колледж, сдача проектов и уроки до поздней ночи. У него совсем нет друзей, чтобы гулять на улице, веселиться, выпивать и праздновать праздники. Чтобы, как Лань Хуань, болтать с ними по телефону часов по пять, смеяться ежеминутно, обмениваться фотографиями и желать приятных выходных. Ему достаточно было бы одного человека и одной поездки к океану, чтобы надолго раскрепоститься.       - Мы говорим о том, что знаем друг о друге, а не о том, насколько узкий у нас круг интересов, - можно подумать, что он это с возмущением лепечет, но это совершенно не так.       - Ты умный, хорошо говоришь, у тебя получается подобрать слова буквально ко всему, - Сичэню не стоит напрягать мозг, чтобы делать все эти выводы, очевидно же. Его месячные исследования личности Цзян Чэна просто обретают заключения. - Ты невероятно хорошо разбираешься в оптике, ты гений в математической специализации.       Из парня вырывается всплеск неконтролируемого смеха. Он знал. Он прекрасно это знал. Он вряд ли когда-то сможет удивить его чем-то больше, чем самим собой. Цзян Чэн даже не совсем понимает, как бы правильнее это описать. Сичэнь какой-то невременной, сказочный, светящийся изнутри, готовый делиться этим светом. Такие люди занесены в красную книгу, практически отсутствуют в природе. Такой человек ему, абсолютно точно, незаменимо нужен.       - Когда мы успели перейти на комплименты? - он смущается, что тут скрывать. Горящие фары мотоцикла за их спинами вряд ли передают то, какими подрумяненными становятся его щёки от смеха и всех сказанных слов, но ему нравится это чувство.       Сичэнь чувствует совсем лёгкую влюблённость. Совсем-совсем. Кому он врет? Атмосфера вокруг них благоволит тому, чтобы он схватился за эту ниточку и потянул, высвобождая весь спектр своих чувств.       Больших. Успевших окрепнуть.       Цзян Чэн держал его за руку в воде, и он становится его спасательным кругом в этом чужом мире. Его имя знают абсолютно все друзья Лань Хуаня, и они видели их общую фотографию с пляжа. Глаза парня в таком свете становятся ещё выразительнее, чем обычно, тень от носа падает на щёку, когда он разворачивает голову, а губы очерчиваются чёткой линией. У Сичэня руки чешутся, как хочется взять его за шею ладонью и поцеловать. Всё вокруг намекает на то, что вот он, тот самый момент, когда нужно действовать. Если играть, то по-крупному. Если в океан, то с головой.       - Хочешь что-нибудь сделать? - намекает парень своим особенным голосом. Голосом, который Сичэню ещё никогда не приходилось слышать.       Он чувствует прикосновение чужой ладони к своему шее и уверенно закрывает глаза. Сичэнь тянется к Цзян Чэну губами, опускает вторую руку на его коленку, воздух между ними густеет, превращаясь в тягучую субстанцию. Одна секунда, две, и Ванъинь впечатывается в чужие губы своими, перетягивая на себя. Они падают вместе на песок, не слыша совершенно ничего, кроме тихого дыхания и бешеного стука сердец. Разве милые юноши, посещающие церковь каждое воскресенье, тщательно готовящиеся к проектам дома, цепляющиеся за маму, могут уметь так целоваться? Губы мокнут мгновенно, и Ванъинь порывисто ударяется о землю головой, почти вплотную прижатый к нему. Его морит состоянием эйфории. Именно так, наверное, Сичэнь передаёт ему частицу своего света.       Он прилетел сюда в поисках счастья, в поисках солнца, но нашел что-то гораздо большее.       Неизвестно, что с ними будет дальше. Даже завтра. Язык Сичэня скользит по губам Ванъиня, и он сжимается весь, ощущая накалившийся воздух внутри лёгких, моментально быстро возбуждаясь. Ему хочется улыбаться.       - Тебе точно есть восемнадцать? – Сичэнь отрывается от него, нависая сверху на полусогнутых руках.       - Спроси лучше, будет ли против моя мама.       Он не знает, как сдержать свой дурацкий смех и чувство, что грудь вот-вот разорвется на части. У парня волосы все в песке, и он уже предвкушает, как будет вымывать из башки эту дрянь. Стараясь думать о чем-то отвлечённом, у него получается только об этом. Лань Сичэнь не может удержаться и целует его ещё раз, а потом ещё и ещё, положив большие пальцы на чужие щёки, почувствовав, что можно. Возможно, он выглядит по-идиотски, но ему нужно поверить до конца.       - Знаешь, я сейчас даже представить не могу, как мы завтра поедем домой, - он садится и вытягивает ноги. Очень хочется закинуть голову назад, но вдруг она начнет кружиться ещё сильнее?       - Ну, хочешь, я обниму тебя, когда ты будешь вести?       - Пойдешь со мной на свидание завтра?       - Если не будешь таким дураком.       Теперь они будут ездить на этот пляж каждый месяц и сидеть вот так допоздна, чтобы послушать волны, шелест пальм и друг друга. Ванъинь так об этом мечтает. Так сильно хочет этого.       - Я правда... правда ещё никогда такого не чувствовал, - он снова процеживает песок сквозь пальцы, обжигая их.       - Я тоже.

***

      Мороженое очень быстро тает на солнце, капает на пальцы, на асфальт и футболку. Сичэнь, конечно, незаметно слизывает его со своей руки. Воздух плавится, перед глазами немного плывет, и голова начинает болеть от писка скрипки в наушниках на шее. Он бы переключил, но руки же заняты. Надо было покупать не мороженное, а какую-нибудь банку с содовой или что-то типа того. Ко всему прочему, лямка сумки натирает плечо, загоревшее до слезающей кожи.       Ждать Цзян Чэна с занятий оказывается тяжким занятием. Каждый раз он дожидается возле входа по двадцать минут, скучает, а тут даже присесть негде, и солнце жарит. В этих солнечных ваннах у него тает мороженое в считанные секунды, и он сам начинает потихоньку таять, обгорая местами. Теми, которые не защищены от надоедливых лучей. Очень кстати дорога домой пролегает прямо мимо колледжа парня, и ему совсем не лень забирать его практически каждый день. "Практически" потому, что иногда у него случается всякая внеучебная занятость и прочее из того. Он учится играть на гитаре. Играет он действительно потрясающе, вот и занимается.       - Я тебя заждался, - Цзян Чэн забирает мороженое из его рук, давая возможность отцепить от телефона наушники.       - Фу, ты весь липкий. Какая гадость.       Он улыбается и крепко обнимает Лань Сичэня, игнорируя его строгое "Имей совесть, я двадцать минут стоял здесь" самым раздраженным голосом на свете. Не сломался же. Ванъинь не целуется перед своим колледжем. Он целуется везде: дома, прижимаясь к дверке шкафа, в кафе, на улице, сидя на мотоцикле, в библиотеке между полок. Но не перед колледжем.       - Где ты припарковался, что смог сходить за мороженым? - он облизывает свой рожок и поправляет лямки портфеля на плечах.       - Тут, в паре метров. А мороженое есть вон там, - он тычет пальцем куда-то в неизвестную даль и шарится по карманам в поисках салфетки, которой там не оказывается. Он же помнит, что ему давали! Все обстоятельства против него сегодня.       Парень быстро кивает пару раз в знак согласия и берется за его отвратительную, липкую руку, переплетая их пальцы. Всё равно сам неизбежно тоже испачкается. Нечего терять.