со сливками

Минги почти сразу замечает неладное. Атмосфера в квартире меняется едва уловимо, но все же слегка настораживающе. И тем не менее, утомительный и длинный созвон с клиентами приходится довести до логического завершения. К тому моменту легкие почти до отказа оказываются заполнены сладким, непривычно нежным и сахарным запахом.  Ким Хонджун - омега, с которым его женили родители; его омега - не пахнет нежностью. Зато от него веет свободой; чем-то необузданным, почти первобытным и завораживающим, как летние ночи - дикой клубникой, чтобы сорвать которую ты перебираешься сквозь соседский забор и сухие колючие заросли; что сводит скулы от насыщенного вкуса кисло-сладкого удовольствия и ее сок стекает прямо по подбородку крупными каплями. Такой Хонджун.  И будто совсем другой сейчас едва стучит в и так приоткрытую дверь рабочего кабинета Минги, опирается плечом на косяк и не поднимает головы. Его обычно кисловатый и характерный запах стал почти приторно сладким, напоминающим теперь клубнику со сливками. На плечах только большая рубашка Сона, на удивление, застегнутая. Одной рукой Джун сжимает собственное плечо и тяжело выдыхает.  — Минги.., — голос дрожит, ослабший в теле, что и так едва стоит на своих двоих.  Минги, к счастью, не первый день живет на свете. Он все понимает. И даже первого негодования в нем уже почти не остается - Хонджун ни в чем не виноват. Он такая же жертва обстоятельств, такая же птица, связанная и насильно запертая в клети. Переломленный пополам мятежный дух. Только ему еще хуже. Он вынужден придти к Минги - он уверен - против своей воли, потакая лишь желаниям физиологии и тела. Он нуждается в том, кто не нуждается в нем в ответ. Чудный, чудный омега, достойный бесконечной любви, обожания и уважения заперт с тем, кто не может одарить его всем этим в полной мере. Судьба, порой, так несправедлива.  Ги подходит ближе, приобнимает осторожно, бережно, точно фарфоровую статуэтку, и Джун сразу же льнет ближе. Цепляется пальцами за рубашку на талии, прижимается к груди, в которой болезненно сжимается сердце, и его слабая дрожь только тогда проходит. Окутанный теплым запахом горьковатого апельсина, дурманящим аперолем Минги, он на время чувствует наконец хоть какое-то успокоение и где-то внутри так сильно это ненавидит. Хонджун впервые такой - беззащитный, нуждающийся и маленький. Но он не просит вслух, потому что гордый и потому что слова здесь не нужны - они в целом разговаривают не очень часто. Минги лишь подхватывает хрупкое тельце, чтобы опустить на простыни своей кровати - именно своей, ведь даже по прошествии двух месяцев со свадьбы они так и не спали вместе ни единой ночи. Никогда не касались друг друга так, как подобает в счастливом браке, даже целовались лишь пару раз, на публике для образа. И это, по сути, их первая ночь. И даже здесь - необходимость.  Хонджун тонет в темных простынях, насквозь пропитанных запахом альфы и почти растворяется - метка творит отвратительные вещи. Еще хуже делают руки, сильные, горячие, что расстегивают на нем рубашку, бегло и умело обнажают пылающую кожу и оглаживают бледные бока. Красив, бесспорно, даже слишком.  — Как тебе нравится, м? — Минги опускается к уху, припечатывает под ним поцелуй, пока разводит мягкие молочные бедра шире. Понимает, что это следовало бы узнать раньше, но они обы слишком своенравны, чтобы признать и принять неизбежное раньше его момента.  — Без защиты, — выдыхает Джун едва слышно, когда рука Ги без промедлений соскальзывает с бедра по ягодице к промежности, и тело моментально реагирует, выгибаясь навстречу. Руки цепляются за плечи, теперь уже обнаженные - кажется, где-то в бреду он упустил момент, когда Минги разделся до белья - чуть впиваются ноготками от невыносимости желания. — Я на таблетках. И не…не целуй. Не смей.  Минги только хмыкает, давая понять, что пожелания приняты к сведению; обводит пальцами уже довольно мягкую мышцу входа, марает их в естественной смазке и лишь на миг допускает мысль о том, что она, наверняка, такая же сладкая, как запах омеги сейчас. Тот, кажется, вот-вот начнет течь по венам, до того сильный; в особенности там, у шеи, куда уткнулся Сон, чтобы только позволить этому маленькому держаться за свои плечи.  Ким с легкостью принимает сразу два пальца в горячее нутро, судорожно выдыхая, и только сильнее цепляется за Минги, наконец получая желаемое воздействие. Тот не медлит, но и не торопится, не желая вдруг сделать больно и ранить - растягивает методично и выверенно, даже от тихих вздохов и всхлипов не дрогнувшей рукой, хотя от них, бесспорно, в собственном паху предательски быстро тяжелеет. Чуть погодя он доходит уже до четырех пальцев и откровенных стонов омеги, прежде чем выпрямиться, достав из-под подушки тюбик лубриканта. Знал, что не зря.  — Стой, — вдруг съеживается Хонджун и на непонимающий взгляд только переворачивается на живот. Минги, смекнув, успевает подтянуть подушку, чтобы подложить под бедра, когда Джун старается устроиться правильнее для себя. Так его небольшой член тоже получает трение о ткань и это вызывает ток по всему позвоночнику.  — Так не нравится смотреть? — вдруг спрашивает Ги, когда опускает ладонь на поясницу с ямочками Венеры и вынуждает сильнее выгнуться. Второй рукой сминает нежную ягодицу, открывая вид на растянутый, блестящий от смазки вход и только дразнит, приставляя влажную головку.  — Н-нет, просто…так глубже.., — признается приглушенно Хонджун, зарываясь глубже в подушки горящим лицом. Там же тонет и звонкий стон, когда нежные стеночки изнутри так сильно растягивает крупная головка. Он натурально скулит, когда Минги, не выжидая, плавно погружается дальше. Хочется одновременно уйти от этого и умолять его войти до самого основания.  — Черт, не сжимайся так.., — хрипит альфа, скользя носом по бледной шее, сжимает в пальцах хрупкую талию. — ..узкий… В уголках глаз скапливаются слезы, Джун комкает простыню пальцами и упирается в нее, мягкую, лбом. Минги больше, чем он мог представить, но это почти не больно - его тело отчаянно просит большего, отзывается еще более сладким и ноющим в паху. Он скулит, подаваясь назад самостоятельно и каждый новый миллиметр чужого члена внутри, охваченный тугими стеночками, заставляет тело гореть и сгорать новыми бесконечными волнами возбуждения.  Минги выдыхает глубоко и шумно. Слушается чужих желаний осторожно и сам почти стонет, когда его бедра соприкасаются с джуновыми. Он весь оказывается внутри и кажется, что вот-вот расплавится вместе с омегой, потому начинает двигаться и набирать темп почти сразу.  И Хонджун впервые предстает ему таким, уже третьим - отзывчивым, сладкоголосым и чувствительным, словно оголенный провод под напряжением. Он не сдерживает стонов, не сдерживает желания, самостоятельно насаживаясь глубже и двигаясь бедрами навстречу; и, на удивление, не стесняется стонать имя своего альфы. Минги не может узнать мужа так же, как и понять, какой же из Хонджунов настоящий; какой тот, кто таится внутри.  — Минги.., — слова перемежаются сладкими всхлипами, блаженными вздохами, пробирающими до самого нутра и никак, никак не позволяют молчать рваным осколкам мыслей. Хонджун не думает сейчас - за него это явно делает кто-то другой. — п-пожалуйста.. — Что такое? — альфа упирается лбом в хрупкое плечо, прижимается грудью чуть ниже лопаток, когда вновь толкается внутрь и ненадолго замирает, чувствуя, как у основания члена начинает тяжелеть узел. Так же стремительно, как разум покидает его тело, оставляя место лишь животному желанию. — Чего ты хочешь, скажи мне.. — Быстрее…не останавливайся прошу… И Минги повинуется жалобному тону, вновь стискивая в руках мягкие бока, вновь набирая ритмичный темп почти до вскриков снизу. Хонджун изливается первым, сотрясаемый дрожью от пронзающего удовольствия, но точно так же просит альфу не останавливаться. Сон безбожно втрахивает в постель чрезмерно чувствительное тело до слез из глаз и тонкой блестящей полосочки слюны на подбородке, до сорванного звонкого голоса.  — Пожалуйста, Минги, пожалуйста, — судорожно молит Джун, зажмуриваясь от сверхстимуляции и совершенно не находясь в рассудке. — Кончи внутрь, я хочу внутрь…х-хочу быть полным, хочу…хочу узел, пожалуйста…умоляю, Минги.. Сон натурально рычит где-то у шеи, когда его собственный член дергается от таких слов, сказанных таким тоном. Узел давно не дает ему погружаться полностью, но он вовсе не собирался вязать омегу. Только Хонджуну плевать на его планы. Он ломается, разбивается в дребезги, как серебряное зеркало, когда узел альфы оказывается в нем. Его нежные стенки буквально трепещут, сжимаясь вокруг так, что Минги не может больше выйти и сам не выдерживает. Он заканчивает глубоко в Хонджуна, до синяков сминая податливое тело в пальцах, пока того бьет крупная дрожь от наконец полученной сцепки. Оргазм накатывает с новой силой теперь уже на обоих и только немногим позже, когда первая эйфория спадает, Ги осторожно прижимает тельце к себе спиной и вместе с ним укладывается на бок.  Зарывается носом во взмокшие волосы на затылке, сам пропитывается насквозь запахом нежной молочной клубники, пота и секса. Почти машинально и неосознанно поглаживает большой ладонью мягкий животик мужа, там, где до краев заполняет его своим семенем, там, где кожа едва оттягивается, проступая очертаниями его собственной головки. Там, где могли бы позже расти их дети. Жаль только, что ни одному, ни второму это не нужно.