Неберджер

На горизонте загробного царства медленно занимался рассвет. Млеющее в полусне солнце лениво выплывало из тьмы, еле касаясь густых сумерек Дуата вялым приглушенным светом. Аменти — место, навсегда погруженное в вечный покой, дышало всеобщей размеренностью и безразличием. Здесь никому не было дела до ослабшего старого светила, идущего к своей смерти и последующему возрождению, чтобы следующим утром вновь одарить солнечной благодатью мир живых. Погруженные в вечный сон души тех, кому давно нет места на земле, мирно ожидали в своем забытье конца мироздания, чтобы вместе со всем сущим кануть в первозданный Нун. Этот мир их отныне не волновал. Рассеявшись в прах, мертвецы навсегда исчезли в омуте времени, а вместо них Дуат населяли фальшивые тени, создающие имитацию того, что существует что-то, кроме краткой вспышки человеческой жизни перед погружением в омут вечного безмолвия. Затопленный предрассветными сумерками дворец был обьят сонной тишиной. По стене скользил слабый солнечный луч. В воздухе застыла мертвая духота и стены нависали, подобно гигантскому каменному саркофагу. Редкие случайные звуки здесь словно усиливались в разы, отражаясь от стен и расходясь вокруг раскатистым эхо. Ра зажмурился, потирая виски. Уставшая шея еле держала потяжелевшую голову, на глазные яблоки изнутри давила боль, к горлу то и дело подкатывала зевота, а перед глазами все расплывалось в желто-оранжевое неразборчивое пятно. Пребывание в этом проклятом месте сковывало его, подобно тяжелым железным кандалам. Оно превращало царя богов в слабое, никчёмное создание, едва способное управлять собственным телом. Вхождение в Дуат обнаруживало то, что Ра так сильно хотел бы игнорировать — скрыть и от себя, и от других. Не признавать очевидного, отвергнуть горькую правду. Ра стар. Ужасно стар. И каждый день его силы утекают, как песок сквозь пальцы. Ему приходится спускаться в это богопротивное место, как бы это не изматывало уставшую сущность владыки. К несчастью, он, будучи царем мира, обязан был присутствовать на каждой его стороне — живой и мертвой — дабы контролировать порядок на всех слоях мироздания. Но пребывание в Дуате было настоящим испытанием. Оно отнимало все силы, выжимало, как губку, сковывало разум туманным маревом, а грудь тяжелыми тисками, не давая воли дыханию. Но возвратиться обратно на землю, к свободе и живительному воздуху Ра не сумеет, пока не получит исцеление. Идти за ним приходится к этому шитому-перешитому паразиту, проклятому ублюдку Нут, по нелепой случайности ставшему царем загробного мира. Противно, до чего же противно. Коротким четким эхо от стен отскакивали чужие быстрые шажки. Владыке не нужно было поворачиваться, чтобы знать, что прямо сейчас сбоку от него шустрый слуга, замотанный в потертые бинты, разливает вино по бокалам. Взмах ладонью — легкий порыв ветра от судорожного поклона и быстрый шаркающий топот. Бессловесные ушебти удались. Ра с отвращением потер переносицу, когда услышал за своей спиной стук трости о каменный пол и медленный бесшумный шаг полуживой мумии. — Доброе утро, владыка, — по голосу уже почти не скажешь, что Осирис еле ворочает языком. Наловчился совладать со своим почти парализованным телом, скольких бы трудов ему это не стоило. Со свойственной ему настырностью другого можно было и не ожидать. Нынешний царь усопших тяжело опускается в кресло напротив. Ра хватает золоченый бокал и бездумно выпивает все, готовясь к ежедневному моральному испытанию. Каждый день ему приходится пересиливать себя, чтобы не испепелить на месте этот перешитый выкидыш эксперимента Исиды и Анубиса. Тяжело жить, будучи зависимым от того, кому уже нечего терять — не пригрозишь и не испугаешь. А даже если попытаешься — в ответ получишь лишь хитрый прищур и снисходительную усмешку. Осирис осторожно наклонился вперед и трясущейся рукой взял свой бокал. Ра наблюдал за тем, как медленно и напряженно опускается на позолоченную ножку бледная рука, как с трудом сгибаются костлявые пальцы. Казалось, еще чуть-чуть, и конечность безвольно упадет и повиснет, а чаша вместе с вином полетит прямо на пол. Но Осирис мало того, что удерживает бокал, так еще и смотрит на владыку сверху вниз, с ощутимым чувством собственного превосходства, прежде чем критически выдать: — Вы похожи на недельный труп. От любого другого бога за такие слова мгновенно не осталось бы и мокрого места. В ответ Ра взъерепенивается, как петух перед дракой. — А ты похож на своего поганого братца! Вся ваша порода одинакова. Он тоже думал, что сможет манипулировать божественными устоями. И на тебя замену найдем! Помяни мое слово, закончишь, как он! — резким движением Ра ткнул пальцем в сторону несущей дворцовой стены. На ней красовалась искусная фреска: бывший бог хаоса Сет в образе леопарда бьется в агонии, пока четвертый сын владыки богов Анубис сдирает с него шкуру, покрытую многочисленными клеймами. Рядом с головой животного скорописью выведена кривая надпись «До встречи после перерождения мира, братец». Она была сделана, когда Осирис еще не до конца освоился со своими почти парализованными пальцами, а потому разобрать ее было весьма затруднительно. Еда в этом мире отвратительно безвкусна, зато такого вина не найдешь больше нигде. Ра видит, с какой ехидцой смотрит на него Осирис, когда он допивает второй кувшин, но владыка не желает знать, из чего они готовят это вино. Виноград в этом месте никогда не рос. — Вы хотя бы признали, что ошибались насчет моего брата, — улыбка тронула синюшные губы покойника. — Это ведь вы громче всех защищали его на суде. Лицо, бывшее когда-то прекрасным, как у юной девы, сейчас покрывали следы остановленного разложения. Неестественный зеленоватый оттенок внушал отвращение. Ра был готов поклясться, что сквозь полупрозрачную кожу можно было увидеть кости черепа. Одно лишь осталось неизменным — глаза. Улыбки Осириса всегда получались вымученными, но снисходительная хитреца в глазах его не погасла даже после смерти. Этот взгляд не оставлял сомнений, что перед владыкой сидит все еще тот самый Осирис, его персональная кость в горле, а не слепленная из его останков безвольная кукла. — На счет вашего семейства у меня никогда не было сомнений, — Ра отводит взгляд, не желая видеть эту ошибку мироздания. — Твоя мамаша — редкостная дрянь, свинья, пожирающая своих поросят, и вы все пошли в нее. Только жрете вы уже друг-друга, и другим от вас покоя нет. Апофис побери, было бы великолепно, если бы вы все перегрызлись насмерть еще в утробе! Осирис слушает пьяную отповедь с непроницаемым выражением лица. В том, что семейные связи всегда были больной темой царя богов, Осирис не сомневался. Когда ты с самого рождения оказываешься разочарованием своей могущественной матери (притом боги сразу же возлагают на тебя ответственность за целый мир, хотя ты даже еще не успел оторваться от материнской груди), когда ты каждый день проходишь тяжёлые испытания, чтобы сохранить мироздание в целости, и вынужден воевать с собственными потомками, трудно не превратиться в истеричного старого подонка. Другой вопрос, что Ра сам создает себе большинство тех проблем, из-за которых потом вынуждены страдать все вокруг. Не он ли из-за ревности поставил условие Нут, поддерживал лояльного ему Сета, допустил восстание людей, обернувшееся кровавым кошмаром? Все это лишь в очередной раз обнаруживает фальшивость того мифа, который Ра сам создает вокруг своей персоны — миф о его непогрешимости, мудрости и всемогуществе. Ведь в сущности, несмотря на все титулы и власть, царь богов остается всего лишь недолюбленным ребёнком в прошлом, и страдающим от болезненной гордыни и груза собственных ошибок стариком в настоящем. Ра не заслуживает преклонения. Но он заслуживает жалости. Пусть сам Ра никогда не допустил бы, чтобы его жалели в открытую, но кому, как не Осирису, помогать ему в восстановлении душевного и телесного равновесия, чтобы в один прекрасный момент не случилось так, что солнце просто не взошло над миром живых поутру. В конце-концов, не для себя же Осирис старается, и не для владыки, а для простых людей. Пускай они хотя бы свои короткие жизни проживут без потрясений. Большего у них никогда не будет, как бы сильно они не желали верить в обратное. Сам Осирис когда-то тоже верил. Верил в счастье, в справедливость, в вечную жизнь. Но ее у него отняли, оставив лишь жалкое и бессмысленное существование в пустой оболочке. Нет, вечной жизни нет и никогда не было. Смерть — это конец. Прежнего Осириса не стало давно. То, что сейчас все считают царем усопших — лишь бледная тень, пародия на прежнего, некогда прекрасного бога. Такая же фальшивая, как и эти тени-двойники, населяющие царство мертвых — копии, не осознающие своей ущербности и нужные лишь затем, чтобы создавать лживую картину посмертного благополучия, пока истинные души давно умерших людей безвозвратно пребывают в вечном забытье. От всех них Осирис — вернее, кто сейчас называется Осирисом — отличается лишь осознанием того, что он — лишь бутафория. Но должность обязывает играть роль. И Осирис Уннефер умело исполняет ее. За столько лет он наловчился и достиг такого правдоподобия, что даже сам царь богов при ежедневных встречах частенько забывал, с кем разговаривает на самом деле. Права была Исида, заливая ему слезами белые погребальные одежды: «Я пришла к тебе, но не нашла тебя. Ты ли это, муж мой? Где же ты, почему ты оставил меня?». Ах, Исида, Исида. Твой муж оставил тебя еще в тот момент, когда получил смертельный удар от собственного брата. Ты искала Осириса, который ускользнул навсегда, и нашла лишь тело, которое сама же заставила притвориться Осирисом. И по сей день продолжается эта мучительная игра. И так будет до самого конца мира, когда солнце вновь уйдет в лотос, из которого родилось, и первозданный Нун поглотит все сущее. И только тогда неупокоенные обретут долгожданный сон, уйдя во тьму следом за солнцем. Ра прикрывает глаза, проваливаясь в беспокойное забытье. Он чувствует запах бальзамировочных масел и ледяные руки на своем лице. Прикосновения мягкие, по-родительски заботливые. Словно в один момент пропал весь яд язвительности и взаимной ненависти, оставив лишь великую тишину и единение двух божеств. Если бы Ра открыл глаза, он встретился взглядом с чужими — цвета поблекшего изумруда, полными невысказанной боли и не нашедшей выхода заботы, которая должна была достаться кому угодно — жене, родившемуся уже после смерти отца сыну, братьям и сестре — кому угодно, но только не самому Ра. В беспамятстве Ра не чувствует, как по его щеке катится чужая слеза. Они — лишние переменные в уравнении жизней друг друга. Но как и было предрешено Судьбой, оба стали идеально подходящими кусочками мозаики, способными обрести полноту и целостность лишь тогда, когда соединены так, как в незапамятные времена были едины все неродившиеся боги в водах первозданного Нуна. Завтра солнце взойдет на горизонте с новой, молодецкой силой. А пока Неберджер пребывает в покое — его душа и плоть вновь едины. Так было миллионы лет назад. Так будет всю оставшуюся вечность.