Я оказался не там.

Ларссон оказался в сомнительной компании давно. Кажется, когда подсел на экстази. Или может, когда начал баловаться коксом? Или когда где-то в неизвестном переулке курил каннабис? А он уже не помнит, блять, что вчера было. Откуда ему помнить, когда он оказался среди проссанных нариков, которых от хмурого охраняет только страх заболеть СПИДом от шприца. Или сгнить заживо в конвульсиях, с пеной у рта. Эта мысль пьяно веселит и он хихикает расслабленно и тупо, пока ресницы дрожат, губы потягивают дымок листьев конопли. Смешно было буквально со всего: с поплывшей в его глазах, в бензиновых кругах, ложки; перекошенного фикуса у кого-то в квартире; с сортира, который с ним «Пиздел не по делу», когда он ходил сделать дела физического характера, присущего каждому человеку. А хуже всего, что в этой компании не было Тома. С ним наркота по крови по-другому бегала, совсем тромбы создавала и заставляла стынуть от одного вздоха жадных губ, которые его так впивали в диван каждую пятницу, что хотелось просто ещё и ещё упарываться в этом. А Торд и упарывался: буквально при Риджуэлле делал аккуратную белую дорожку, высыпав предварительно из зиплока, картой распределял на несколько дорожек для настроения и внюхивал, а потом шкурило его так, что он тела своего не чувствует. Тольк Тома и чувствует, и как он его трогает тоже чувствует – каждое касание рукой как разряд. Только сейчас эти люди не Том и травка ощущается обычно. Веселяще и даже не возбуждающе. Он вроде и сходит с места с каким-то странным ощущением, оглядывается и видит перед глазами только плывущие фигуры вроде.. Людей. Опять бензиновые разводы и дрожь в коленях. Плющит сегодня знатно: до состояния не стояния. Думается, что хочется встретиться с Томасом и перечухать вопросик по свойски. Грубо и заламывающе. Опять противное и расслабленное «хи-хи» в окружении таких других же «хи-хи». Только, «хи-хи», это ощущается от силы час: после приходит сознание, как резкий удар тарелок по мозгам, и что конечная. У таких знакомых дома блевать не стыдно ваще, главное потом съебать с рейва под котиками пораньше, чтобы убирать собственную блевотину не заставили. И путь до туалета ощущается так, будто он прошел целую полосу препятствий. Торда мажет по стенам, он ладонью упирается в обои, будто его это в случае чего спасет, ногами перебирает вяло и тяжело: они заплетаются и идти никуда не хотят. Успел оглянуться на каких-то людей, которые над конфоркой с огнем жгут ложку и становится совсем страшно: блевотина подступает ко рту, в нескольких метрах от него жгут соль, с другой стороны кто-то пеной давится, и было бы не плохо вызвать скорую, только вот Торду похую. Его еле ноги несут, музыку из хаты он слышит поверхностно, и только оказываясь в сортире, благо, он доносит остатки вкусного Томасового ужина до верного друга. Блевать неприятно всегда, особенно, когда знаешь, что после этого станет ещё хуже. Жить становится так, что до паники, когда туалет он от своего тела освобождает, опять подперев стену, будто та, без мелкого Ларссона, ростом метр шестьдесят с хуйцом и весом в пятьдесят кг, упадет. В груди стук бешеный, он шарит по себе очень нервно, ищет телефон, старый и покоцанный, старается найти номер перед плывущими глазами и в темноте, набирает и оглядывает место ещё раз: кто-то так же давится пеной от передоза, кто-то жжет соль на кухне, а кто-то решил дотянуть Ларссоновскую дорожку в себя, которую он, вообще-то, собирался снюхать сам. Уже неважно. Ларссон в полном невменозе. –Том, блять, забери меня отсюда, пожалуйста. Я обдолбался, мне страшно. Пожалуйста. Ответа не следует. Рогатый вылетел из квартиры на какой-то там улице в каком-то там здании как ошпаренный. В одной только черной толстовке, штанах, с кедами, но совершенно бледный и совсем не протрезвевший. Было лето. Но было, блять, холодно так, будто сейчас январь. Начинается думать, что передоз. «Какой нахуй передоз от марива-нны, Ларссон». И сразу становится ещё страшнее. И неприятнее. И так, будто его реально, блять, накачали. А вспомнить ниче не мог абсолютно: что пил в особенности. У кого-то сок потянул, у кого-то ещё какой-то напиток, и пил конечно же что-то своё. Он ждёт Томаса верной собакой, но так позорно на доме-улице-подъезде. Хорошо, норвежец додумался адрес дать, а после закурить, ища упокоение своей тревоги где-то в никотине. Кого он, блять, обманывает? Ему наркотики не помогли, сигарета тут точно уже не поможет.