Везучий неудачник

Субботнее утро. Похмелье злорадственно даёт о себе знать. Во рту будто прошлась пыльная буря, в желудке — начало Афганской войны. Кажется, ещё немного, и я выплюну свой желудок вместе со своей изгаженной душонкой. Но понимаю, убирать это придётся в любом случае мне, и даже если откину ласты, хозяйка, как только наткнётся на мою холодную голую задницу, сразу же воскресит меня обратно и потычет носом в мое невежество. Ну что же... делать нечего. В шесть часов утра кое-как ковыляю в полутьме к ванне и, с кряхтением наклоняясь, окунаю горящее лицо в пригоршню ледяной воды. Холодно. Кожу печёт. Лёгкие жадно вбирают воздух — по телу прокатываются искры электрических зарядов. Меня будто вспарывают. Но не проходит и пары минут, как давление тугой струёй подскакивает до темени в глазах, и меня неожиданно заносит вбок. В последний момент успеваю ухватиться за шторку и лечу теперь уже вместе с ней..! Она такому союзу явно не радуется, что в следующую же секунду подтверждает её короткий посмертный визг. Треск. Шлепок. Стон. Да... Теперь ещё и новую шторку покупать. Дерьмово В общем, взбодрился, но не полегчало. Понурый, но непобеждённый пошёл обратно в постель, перед этим захватив со стола новую бутылочку игристого. Особой предусмотрительностью я никогда не отличался, однако насчёт этого был крайне дальнозорок. Всё-таки за двадцать три года собственное похмелье выучил хорошо и рисковать с багажом длительного опыта был категорически не намерен — годы были уже не те. Иной раз спину так прихватит, что в голосину завоешь! В такие моменты приходится поневоле ползти к соседке снизу, у неё руки золотые, как у массажиста, всё вылечит да ещё и конфет в карманы напихает. В этот раз подумал, чего её лишний раз тревожить, сам что ли не справлюсь? Не маленький ведь. Похмелье не болезнь, дебилизм — не приговор. Решительно открываю шампанское, которое ещё вчерашним вечером припрятал от разгулявшихся гостей, и плюхаюсь на кровать в надежде, что опохмелюсь и боль сама собой уляжется. Каждая очередная вера потенциального алкоголика. Часок второй лежу себе припеваючи тюленчиком, неторопливо потягиваю шипучую жидкость, зажевывая сладкий привкус горстью семечек, и с вальяжным видом покуриваю самосад. Лепота! Пока резкая боль крысиным манёвром не пронзает низ живота и пах. Вот тогда-то я и охренел. Но в колокола бить пока не собирался, ведь в голове настойчиво и наивно крутилось: «Перебрал немного, подумаешь. Потерплю, пройдёт как-нибудь». У каждого ведь такое когда-то бывает? Да как бы не так! Через час уже кручусь, верчусь и завываю на кровати как змея. Даже если змеи не воют, просто поверьте мне на слово — воют ещё как, просто вы не были свидетелем таких мучений. Тут уж делать действительно нечего. Из последних сил набираю заветный номерок и жду. Отвечают, спрашивают. Ну я для начала представляюсь: Наруто Узумаки, столько-то лет, там-то там-то живу. С особенными красками описываю свой внезапный недуг и молю срочно приехать: помираю! А мне в ответ спокойно отвечают: — Собирайтесь, бригада уже выехала, поедете с ней. Всё — думаю, отрешённо складывая на груди руки — пизда коту Ваське. Опохмелился. Накурился. Нажрался. А дальше события складываются как в каком-то слащавом сериале, где главному герою предстоит пережить трудный период в своей жизни. Чтоб вы понимали, в больнице я был всего два раза: первый, когда родился, второй — слёг с кишечной палочкой в детском саду. И то ни один из случаев в моей памяти не отложился. Может, и к лучшему это. По рассказам знакомых, бесплатные больницы это не что иное, как ад для смертных. И мои представления, к великому сожалению, почти оказались правдой. Тревожный запах медикаментов, зелёные стены и страшные люди в белых халатах. Меня, чёрт знает по какому такому поводу, определили в инфекционное отделение. Как там оказался, боль сразу и пропала. Видно, со страху. Начал было на радостях говорить, что вылечился и в помощи больше не нуждаюсь, но на меня посмотрели как на последнего дурака и сказали, что это может быть временным затишьем, поэтому на время я вынужден смирно сложить лапки.  Ну и  ладно — думаю — полежу немного, отдохну от мирской суеты. Всё равно выходной. Может, знакомствами какими обзаведусь. Мне ведь нужно связями обзаводиться, работой предусмотрено. Перед этим не без труда сдаю в приёмке все требуемые анализы. Честно говоря, кое-что сильно поджимается от боязни, что на меня будут косо смотреть, когда поймут, что я недавно употреблял. Они ведь могут понять? И я с залитыми шарами — в смысле, пьяный по самое не балуй — набубенившийся шампанского, семечек и всяких остальных нехороших вещей, был положен в палату, больше походящую на камеру матёрых тюремщиков. Сыро, тускло, безрадостно. Самое то помирать. А по соседству лежит какой-то мужик — одним словом, товарищ по несчастью. Утробистый, с жирком на брюхе и очень напоминающий мне местную достопримечательность-долгожителя, кем являлась толстенная собака в моём подъезде. Соседи часто сетуют, что кто-то из дурости кормит бедную таксу до изнеможения, я же под покровом ночи воровски подкрадываюсь к её личной миске и докладываю недоеденное. Она ведь голодная, к тому же мне жалко выкидывать оставшуюся еду... Всё отлично складывается, я считаю. В общем, мужичок оказался заморским орешком. И в ходе знакомства, состоявшегося под натиском моей участливости, у нас сложился душетрепещущий диалог. — Ты как тут, брат? Тот отвлёкся от какого-то ляпистого кроссворда, кинул на меня устало-гневный взгляд и с затаённым воодушевлением проворчал: — Отъебись. На секунду мне показалось, что ослышался. Много раз пользовался этой выручающей фразой, но получить её самому оказалось очень неприятным делом. И в самом деле, какая курьёзность! Однако я по жизни человек добрый, ругаться не люблю. Да и настроение у меня игривое, чего ссоры разводить. — Меня Наруто зовут, я молодой юрист, если что — смело обращайтесь, у меня вы будете первым! — с улыбкой, в попытке наладить мост соприкосновения. — Пидераст? Я осёкся. Рот раскрылся сам собой. Что за херь? Этот мужик — экстрасенс?! Кхм, то есть, какого хера меня беспричинно клеймят? — А тебя ебать не должно. И с победным блеском в жёлтых зубах я щерюсь в хищной улыбке, до одури сластясь вытянувшейся от удивления рожей заморского орешка. Иногда сказать крутое слово в нужный момент — офигенная возможность поднять самооценку. Даже если это крутое, ладно, не совсем крутое слово — чистая правда твоей спальней жизни. Но это лишь небольшие формальности, зацикливаться на которых явно не следует. На том с ним и порешали. Он натуральный долбаёб, а я долбаёб с небольшим отличием. Некритично. Свой вердикт я решил не озвучивать, потому что багровое мурло пучеглазого орешка навело меня на несколько невесёлую мысль: отсюда я могу уже не выйти, а в лучшем случае — выехать на каталке. Спасибо, но невостребовано. Через полтора часа в палату заявляется врач. К тому времени я уже успел многое: осмотреться, проверить крепость своей койки и доебать соседа. Весьма интересный список занятий. Я бы и дальше продолжил полнить его, если бы не он. Как только дверь открылась, я увидел самого бога во плоти! Высокий черноглазый красавец в совсем не подходящем ему халате. Спиздил у какого-нибудь врача-седовласа? Маловероятно. Но разве могут такие, я повторяюсь, такие божества здесь работать? Я сжую своё постельное, если это окажется правдой! — Добрый день, рассказывайте, какие у вас жалобы, — бархатный голос со свежинкой бьёт в мою головушку любовной стрелой. По загривку проносятся табуны обкуренных мурашек. Вглядываюсь в имя на бейджике. Саске Учиха. Едва держусь, чтобы не назвать его по имени. — Вы врач? — с сомнением выгибаю светлую бровь. Тот расправляет плечи, пунктуально поправляет на остром носу «дедовские» очки. — Да. Разве не видно? Чёрт. Ладно, я немного погорячился. Есть постельное всё же немного неразумно. — Какие у вас жалобы? — Ну с самого утра боль внизу живота была. Какая-то странная, опоясывающая. Правда, доктор, сейчас вроде нормально всё. Но думаю, мне стоит здесь какое-то время понаблюдаться, мало ли что... — язык немного заплетается, я стараюсь выглядеть как можно трезвее. Уходить сразу после такой-то встречи мне очень не хочется. Врач начинает что-то утомительно долго записывать в свою книжку, в перерывах задавая базовые вопросы. А я смотрю на него с тупо вытаращенными глазами и не могу оторваться. Кажется, я забыл собственный язык. — Выпивали за эти сутки? У него интересная причёска-ёжик с длинными смолистыми прядями по бокам, так контрастно опаляющими необычно острые скулы;  по-аристократически бледный тон гладкой кожи и аккуратные черты строгого лица, словно передо мной какой-нибудь выходец из богатого семейства... И, о боже, этот капризный излом тонких губ! Неужто сам дьявол-искуситель? — Наруто, вы меня слышите? — чернющие брови парня серьёзно сдвигаются к переносице, выдавливая меж собой тугую складку. Это немного отрезвляет. Я прихожу в себя, неуютно подбираюсь и вопрошающе начинаю моргать. — А? Откуда вы знаете, как меня зовут? На меня опять смотрят как на дурака, но в этот раз взгляд, которым по мне прошлись, насмешлив и даже несколько заинтересован. Мне чертовские дурно от него. — Я ознакомился с вашими бумагами. Слушайте внимательнее. Чувствую, как от этого тембра, копытами стучащего в моей грудине, у меня поднимается температура. И лучше пусть это будет она, чем что-либо другое! Может ли настолько красивый человек оказаться маньяком или сумасшедшим? Статистика утверждает, что в этом определённо должно крыться что-то неладное. Однако отчаянный вопль моего дурного сердца глушит любые здравые шевеления мозга. — Ну так что? — А? Я опять не вдупляю, чего от меня хотят. Голова идёт кругом. У врача на виске уже вздувается вена. Я клипаю чистыми голубыми глазами, пародируя ошарашенного китайца. — Да ты заебал, мать твою, тебя спрашивают, пил ты или нет! Я намеренно не оборачиваюсь, мысленно посылая орешка в далёкие ебеня, где Макар телят не пас. — Недоперепил, — вспомнив умное слово, с важным видом завихряю указательным пальцем воздушную завитушку. Третий взгляд, поставивший мне один и тот же диагноз, заставляет поумерить своё воодушевление. Этот дьявольский парень вновь делает в своей книжке какие-то заметки, затем откладывает её и надевает перчатки. Заметив мой непонимающий взгляд, он миролюбиво объясняет: — Ложитесь, осмотрю вас. — Я сомневаюсь, что у вас достаточно опыта, чтобы вынести вердикт. — Не сомневайтесь, у меня высшее образование. — стальной голос искрится сварочными искрами. — А вы везде проверять будете? — Сейчас увидим. — с тяжёлым вдохом подходит ко мне. У меня трясётся кадык. — А какова вероятность моей смерти? — Я не могу ничего утверждать, пока не осмотрю вас. — А почему вы решили, что врач — это ваше призвание? — Я ничего не решал. Родители решили за меня. Давайте перейдём к делу. Не задерживайте ни моё, ни своё время. — А я считаю, что... — Просто заткнись и ложись уже! Я бы непременно не оставил это без внимания, если бы только ситуация мне подобное позволила. Но ясно вижу, ещё слово, и я точно доведу его до крайней точки. Пожалуй, повременим с этим. Послушно ложусь на спину с задранной по подбородок футболкой и с ужасно бьющимся сердцем наблюдаю за писаным красавцем. Сразу начинаю задумываться, не воняет ли от меня, как от последнего пьяницы, и достаточно ли я опрятен, чтобы не вызвать у него отвращение. Саске, как гласило на бейджике, наклоняется ближе и сосредоточенно водит руками по моему животу. Невольно напрягаюсь, стараясь дышать как можно реже, и опять не могу сомкнуть глаз. Смотрю неотрывно, трепетно и жадно, словно на возлюбленного, а поделать с этим ничего не могу. Игра этих сурово надломленных бровей завораживает. И некоторая хмурость врача совсем не портит его чётких, несколько углистых черт, даже напротив, как-то по-своему хорошо дополняет. Подмечаю, что он плечист и сухощав. А пальцы у него тёплые и длинные, как у пианиста. И запах приятный. Чёрт возьми. Мысли вяжутся сладкой нугой, в душе кавардак. — Тут больно? — умелые пальцы давящими движениями проходятся по моему стану. Первое время я отрицательно кручу головой, а когда он начинает попадать по болевым точкам — намекающие мычу, морщусь. А что делает в ответ этот дьявол? Жмёт сильнее, твою налево! — Да больно мне, не видишь что ли?! — Вижу. Это чтобы вы не отвлекались. — в словах проскальзывает скользкий слизень насмешки, он продолжает придирчиво ощупывать меня и изредка кидает исподлобья цепкие взгляды. Меня бросает в дрожь. Меня бросает в жар. Иначе говоря, меня бросает во все внутренние крайности не то от раздражения и болевых наплывов, не то от чего-то похлеще. Боже, я напоминаю себе подростка с разыгравшимися гормонами! Изо всех сил стараюсь не показаться глупым и держу маску спокойствия. А у самого ладони безбожно обливаются потом. — Так, ладно, — задумчиво молвит тот и наконец-то заканчивает осмотр. Я расслабляюсь с толикой облегчения, но настороженно слежу за мимикой врача. По ней видно — он что-то знает. И я во что бы то ни стало хочу знать то, что знает он. У меня рак? Мне осталось несколько месяцев, недель, дней..? — Что со мной? — выходит хрипло, я обнадёживающе смотрю на доктора. С минуту он молчит, делая какие-то очерки, затем переводит свои чертовски тёмные глаза на меня. — У вас подозрение на аппендицит. Вам нужно сходить на узи. Потом посмотрим анализы. Аппендицит? Слышал, он бывает у многих. Ладно, это всяко лучше рака. Но... Стоп. — А если это окажется правдой, то меня будут оперировать? — Утверждать ничего не могу, нужно знать точный диагноз. Что ж. Ладно, Наруто, успокойся... Всё будет хорошо. Всё-таки верить предположениям молодого врача — крайняя наивность. Всё обойдётся. Должно обойтись. Как назло, в больнице именно сегодня происходит какая-то несусветная дичь. Что-то у них не работает, что-то потеряли, кого-то нет на месте. Кроме того, заниматься мной будет, как понимаю из словесной мямли людей в белых кандурах, дежурная бригада. Пиздец. Пока прошёл обследования и дождался анализов, ухайдокался до невозможности. К тому времени бок опять начинает качать права. Я завиваюсь на клятой койке кренделём и стону, как кошка во время течки. — Пидераст, как называется кляп для пеленашки? — пучеглазый орешек задумчиво чешет козлиную бородку, пытаясь отгадать слово в кроссворде. — Су-ка-а-а-а-а-а! — Нет, но почти угадал. Здесь пять букв. Может, сосушка какая-нибудь? — Хуюшка! Врача зови, пока я здесь не окочурился! А не то сам будешь выволакивать отсюда мой труп, я к тебе ещё ночью заявлюсь!!! Чёрт, моя подушка полностью промокла. Похоже, такими темпами я действительно сжую своё постельное. Пока продолжаю реветь и протяжно завывать, орешек, судя по звуку, разухабисто бежит за медперсоналом, теряя по пути тапки-луноходы. В какой-то момент я поверил, что мужчины способны рожать. Почему-то подумалось, что это не что иное, как самые настоящие схватки. Святой дух выбрал на этот раз меня? Что ж, я не лучшая альтернатива! Всё дальше происходящее казалось мне одним большим курьёзом. Мне подтвердили аппендицит, но в этот момент мне на это было уже прилично похуй. Низ живота разрывает, будто меня вспарывают тупым тесаком. — Ургентно, — грозно чеканит дьявол-врач-красавчик, браня едва шевелящийся персонал за недосмотр. — Что за ургенч? — сквозь зубы верещу я, в порыве нового приступа боли схватив его за грудки. — Срочно на операцию! Я вообще не знаю, что ты забыл в этом отделении. Блять, правда что ли?! К пяти часам дня я еле стою на ногах, а меня поспешно гонят в хирургическое отделение. Пиздец — думаю я, осознавая, насколько моя жизнь похожа на сраное комическое шоу. Чтоб вы понимали, инфекционное отделение и хирургическое — абсолютно разные, отдельностоящие корпуса. Идти оттуда до туда дохуя. Так ещё и в сопочку. Я прошу подогнать мне коляску, но меня прилично шлют в пешее эротическое. И понимая, что сам никак не дойду, настоятельно прошу меня сопроводить. Через несколько минут уже иду под ручку с молодым врачом. Загибаюсь от боли и неустанно проклинаю чертовы скорлупки от семечек. Молюсь и слёзно крещусь боженьке, что больше ни разу! А мама ведь говорила, что щелкать надо, а я, мол, как пылесос. Действительно ненатуральный долбаёб. Саске ворчит, но крепко поддерживает за плечо и почти держит весь мой вес. Считаю, это достойно — удержать меня, несмотря на мою жилистость, может далеко не каждый. На задворках уже мысленно подмечаю зелёным фломастером маленькие личные пунктики. Отдалённый аромат горького парфюма, смешанный с въедливым запахом медикаментов, немного помогает мне отвлечься. И кажется, боль начинает потихоньку затухать. Кажется. Наконец, мне удаётся дойти до новой палаты. В этот раз она пуста и более прилична на взгляд. Не успеваю и слова сказать, как врач разворачивается на выход, напоследок кинув мне беглую фразу: — Готовься к операции. Я тупо смотрю ему вслед и думаю, что же это означает. Мне надо купить перчатки и анестезию, как я делал раньше у бесплатных стоматологов? Боль вновь усиливается, и в отчаянии решаю: похуй, пусть режут голыми руками и наживую, я уж как-нибудь потерплю, главное — быстрее! Через минуту в палату врывается какая-то здоровая бабка с ядрёно-красными губищами и висячими ушами шестого размера. Как оказалось — медсестра собственной персоной. Её взгляд полон недовольства и не предвещает ничего хорошего. У меня поджимаются пальцы на ногах. — На, подписывай, — она практически швыряет в меня какую-то туалетную хрень. — Что это? — Подписывай или катись отсюда, у меня таких, как ты, ещё уйма гора! — от её баса буквально содрогаются стены. Лихорадочно мараю пастой безымянную бумажку, боясь столкнуться с орлиным взором тучной медсестры. Боль понимающе даёт мне время передохнуть. Когда заканчиваю, отдаю ей и с затаённым ехидством наблюдаю за её попытками прочесть мои царские каракули. — Это что ещё такое? — Я хочу спросить вас об этом же. — Гад ты белобрысый! Это подтверждение, что больница в случае летального исхода не несёт за тебя ответственность. — Это как это? Я помереть могу? В полнейшем ахуе смотрю на подписанный мною же смертный приговор в её мясистых руках. Вылитый палач в женском обличии. — Да ты в сиську пьяный и обдолбанный! Думаешь, мы слепые тут все? «Как вы узнали?» — едва не соскочило с языка, но, к счастью, быстро опомнился. Осознаю, что выбор мой весьма невелик. Либо я помираю от аппендицита в страшных мучениях, либо иду под хирургический нож под своей ответственностью и с божьей волей. Выбор, бесспорно, понятен. В общем, я всё же ожидаемо смиряюсь со своей участью. Смиряется и медсестра, которой явно впадлу бегать с тяжёлым задом за новой туалетной бумажкой. Она торопливо уходит куда-то на минут пять, грозно чеканя каждый грузный шаг. Затем впихивается обратно. Теперь в её опасной руке сверкает лезвие зачуханной бритвы. На этот раз у меня решительно поджимается мошонка. — На, брей свой куст, скоро за тобой заеду. С минуту она выжидающе топит меня испытывающим взглядом. Я намекающе семафорю ей бровями, но её лицо бесстыже обращено ко мне. Неужто климакс?! — Вы выйдите? — скромно, сквозь зубы. Меня опять скручивает газетным рулетом. Чертовы скорлупки... — А сам-то хоть справишься, иль помочь? Шутки шутишь? Смешно. Твою ж мать, понабирают по объявлению, а простому народу крокодильими слезами обливаться! — Можете не беспокоиться. Уйдите. — отвечаю, нет, буквально стону, настоятельно и с безмолвным посылом. И, к величайшей моей отраде, она всё же уходит. Медлит, но уходит. Мысленно я обещаю ей, что обязательно запомню её наглую родинку под этими красными вареникообразными губищами. Я злопамятная сволочь-юрист. Одно дело насолить обычный среднестатистической сволочи, другое — смышлённому юристу-сволочи. Так, на чём мы там остановились? Ах, да... Я смотрю на эту пластиковую газонокосилку и впадаю в осадок. Тут надо сказать, что раньше я ещё никогда не брил у себя ничего ниже подбородка. Сам не знаю, как произошло такое недоразумение. Ладно — вздыхаю, пропуская через нос горячий пар — всё когда-то бывает впервые. Чуть ли не на четвереньках доползаю до туалета. И согнувшись в три погибели, кое-как извернувшись моллюском, начинаю отчаянно шкрябать. Это дело, скажу я вам, настолько увлекательное, что и глазу не оторвать. В процессе начинаю медленно задумываться, какого хера я брею пах. Меня увидят голым? Мысли эти, настигающие мой воспалённый мозг постепенно и заторможенно, опускают меня всё ниже, в самую глубь отчаяния. Но делать нечего. Боль опять становится всё нестерпимее, во мне будто кишат прожорливые паразиты, и от этих немыслимых ощущений внутри я готов лезть на стенку. Косил как мог, в таком-то состоянии ещё чудо, что не срезал ничего лишнего. После, превозмогая правила гравитации, пополз обратно на койку в ожидании неизбежного. И тут заезжает она, с каталкой. — Раздевайся и ложись, — приказной тон вынуждает следовать указаниям. Раздевшись, закрываю причинное место футболкой и через неимоверный труд и стыд укладываюсь на хлипкое подобие каталки. Страх лижет спину. — Убирай эту тряпку! Чего жмёшься, как подстреленный? От меня скрывать нечего, я многое за свои годы повидала, тебе уже ничем меня не удивить! — она с остервенением пытается оттянуть мою единственную защиту. Я молча офигеваю от подобной наглости, не сдаю позиции и до последнего борюсь за право конфиденциальности. — Отпусти, бабка! Я сам решу, чем и кого удивлять, обойдёшься! — уже не обращаю внимания, как перехожу на девчачий истерический визг. Но, как бы сильно́ ни было моё стремление, я с крахом проигрываю в этом поединке. И попутно ахуевая от того, сколько силы в этой поганой семидесятилетней медсестре, я начинаю опасное движение на кушетке. Одним лишь богом известно, как на последних секундах умудрился ухватиться за простынь! И как только она вывезла меня в длиннющий коридор, я с отвоёванным торжеством накинул простынь на себя. — Ну и молодёжь пошла... — ворчливо прокомментировала она, заметив меня в таком виде, однако упорствовать дальше не стала. Поняла, что со мной шутки плохи. Всё равно своего добьюсь. И вот меня кое-как завозят в операционную. Я вновь начинаю немного недопонимать. Какого лешего в операционной играет радио?! Это ничуть не поднимает настроение. На глаза попадается недовольная рожа дородного анестезиолога и какой-то молодой стручок. Как позже оказывается, этот стручок — мой сегодняшний хирург. Я в полнейшем ахуе шоке. Судя по его виду, тому нет и двадцати, куда ему людей резать! Да и вообще, я рассчитывал на полную команду специалистов, но никак не на хлипкую бригаду каких-то недоосвещённых людей. Но своё возмущение выразить, к огорчению, не могу. Из меня рвётся поток жалобных стонов и бессвязных слов не лучшего соображения. Тут я полностью бессилен. Рыбьими шарами оглядываю страшную обстановку и ловлю себя на мысли, что это больше похоже на морг. Морг с лихими песнями из девяностых... Чёртовы скорлупки от семечек, будь они неладны! Меня вдвоём водружают на операционный стол. Я из последних сил держусь за спасительную простынь, а где-то рядом грязно причитает эта ворчливая медсестра. Дескать, за такими гадами ей потом драить операционную до вечера. Молодой хирург выпихивает её ногами и руками, за что получает тройную порцию словесного дерьма. И я бы непременно посмеялся над этой сценой, будь сейчас в слегка ином положении. Однако реальность бывает крайне жестока с такими, как я. Мы делаем всё из своих сил, но жизнь непреклонно ставит нас раком. Эта цитата, когда-то озвученная одним моим знакомым, буквально стала смыслом всей моей жизни. У меня всё-таки отбирают простынь. Успокаивают, говорят держаться холодцом и всякие прочие ласкательные отговорки, предназначенные для детей, но от которых кровь в жилах стынет лишь сильнее. Меня туго привязывают, что отнюдь не внушает ни капли доверия. Но, как стало ясно чуть позже, это оказалось не самым страшным. Я, значится, голый, как Ходор из игры престолов, распятый и до усрачки напуганный, лежу на этом блядском столе, точно общипанная индейка на семейном ужине, и последнее, что слышу от анестезиолога: — Ему хоть сколько? — Восемнадцать вроде. — Блять. Переборщил. Даже не успев вскинуть своё ахуевшее от жизни лицо, я проваливаюсь куда-то вниз. А мне ведь не восемнадцать. Кто тут ещё обдолбанный? Впрочем, уже всё равно... Темно. Хорошо. При-я-я-я-тно. Сознание в одночасье накрывает какой-то до одури пьянящей  эйфорией, и мне кажется, что я плыву, облачённый шелками, дорогими украшениями и вольной силой природы — одним словом, сама Нефертити. Повсюду таинственно шепчутся бурлящиеся бури безбрежных волн. Я забвенно дрейфую в открытом море, отдаваясь попутным порывам бойкого ветра. Над головой легко реют звонкоголосые чайки, чьи кличи цвинькают в голове лёгким перезвоном. Птицы с плавной непоколебимостью парят над лазурной гладью, а после уверенно идут на снижение, ловко выхватывают серебристую рыбку своими необыкновенно пёстрыми клювами и вновь торжественно взмывают ввысь. Морской бриз игриво щекочет ноздри, проносится по телу горячими летними струями блаженства и шипит на языке солёной газированной пеной. Всё вокруг кажется настолько прелестным и близким моему одинокому существу, что покидать сей миг совсем не хочется. Однако у судьбы рождаются на меня другие планы. Медленно разлепляю глаза, пытаясь понять, кто я и где нахожусь. Всюду продолжает грезиться морская переливчатая рябь солнечных лучей. Чуть позже начинаю приглядываться и вижу плывущую над головой люстру, а после пляшущие стены операционной и каких-то страшных космонавтов. Глаза до невозможности слепит. Во рту помойка, и в теле ещё теплятся остатки наркоза. В помещении играет какая-то весёленькая музыка: la di da...  Потом до меня допирает, что я на операции. Меня режут, а я лежу в сознании. Что стоит говорить в таких ситуациях? Я в чудесном изумлении. — Ты сколько ему ввёл вообще?! Он проснулся, сделай что-нибудь! — встревоженный голос хирурга заставляет меня не на шутку всполошиться. Блять. Куда я попал? Тело, слава богу, пока не ощущаю. Боли тоже нет, лишь чувствую какое-то копошение внутри. Чёрт, хирург продолжает лазить у меня в кишках! — Я не могу, — боковым зрением отдалённо вижу нервные движения анестезиолога. Тот на пределе, пытается что-то найти. Хочу сострить, но язык в отключке. Хирург понимает, что самостоятельно я больше не засну, а потому уже не выдерживает: — Да сделай уже что-нибудь, блять! И что делает в ответ анестезиолог? Берёт и с гениальным умозаключением закрывает мне двумя пальцами глаза! И не устану повторять — я в полном ауте с происходящего. Про себя только подумал: «хорошо ещё, что не битой по башке!» Так бы, наверное, и вовсе не проснулся бы больше.  Не знаю, какие практики с бубном они проводили, но в итоге я всё же благополучно засыпаю. Потом, если не изменяет память, ещё несколько раз просыпаюсь и что-то бездумно им бормочу. А к концу этой пьесы просыпаюсь уже в своей палате. В голове трещит тонкий звон колоколов, тело не слушается и расплывается, как тяжёлое, не до конца остывшее желе. Знакомая медсестра вертит у моего носа толстым задом и, чую нутром, так и хочет ненароком удавить подушкой. Но стойко держится и даже приносит мне к следующему утру тарелку вязкой манки. И я, быть может, поменял бы о ней своё мнение, если б только не одно большое, жирное «НО»: врач прямым текстом запретил мне есть молочку. Вертеть я хотел весь этот больной персонал! За эти сутки меня попытались убить уже несколько раз подряд. И это, скажу вам честно, ни черта не круто. В одиннадцать часов утра я полуживой, но всё ещё дышащий лежу в палате с разрезом в пять сантиметров вместо того, чтобы идти на работу. Не сказал бы, что такой отдых лучше продуктивной деятельности, даже будучи самым ленивым человеком из всех ранее знакомых мне людей. Но тут есть и плюсы. Точнее один определённый. — Как себя чувствуете? — Плохо. — Это хорошо, — врач-красавчик-дьявол кивнул, будто ожидал именно такого ответа, и спокойно черканул в своей книжке какую-то заметку. — Хорошо? — кажется, меня схватил нервный тик. — Да. Повезло, что жив остался. Я даже удивлён. — Я сейчас должен сказать спасибо за то, что меня чудом не убили в операционной? — По крайней мере, следовало бы. Анестезиолог после тебя долго оклематься не мог. Сказал, ты его засудить грозился, когда посреди операции очнулся. — И правильно бы сделал. Они меня вдвоем чуть не угробили. А я молодой юрист, государство за меня и руками, и ногами, и зубами! — Ну и какой у тебя стаж? Я враз осёкся и смущённо потупил глаза в пол. В тёмном взгляде напротив заискрилось нечто томительно-злорадствующее. — Так это... Неделю назад пятый курс окончил. А так два года в общепите. Ну ты не подумай! Я-то уже матёрый, неофициально столько дел наделал, что тебе и не снилось, просто пока не берут никуда. Боятся, что не смогут дать мне должное рабочее место и зарплату. — Ясно. На их месте я бы тоже несколько раз подумал, прежде чем брать таких на работу. На это высказывание я тотчас же вспыхиваю: — Это каких это «таких»? Да я во всяком случае покруче тебя буду! Могу и физически, и юридически, только дай повод! По своей же дурости порывисто подрываюсь с койки, дабы показательно обусловить сказанное, о чём в следующие секунды сильно жалею. Началось кровотечение. Я в панике и в полуобморочном состоянии от вида собственной крови начинаю ошалела брыкаться, как рыба на суше. А Саске наваливается сверху, пытаясь усмирить меня и не дать швам полностью разойтись. Боже. Его тёплое дыхание у моей щеки..! От этой странной близости у меня сводит пах. Боль намекающе тянет узлы живота. Пружина натянута до максимума. Ещё совсем немного, и я не выдержу. — Дай обезболивающее, щас кони двину! — Успокойся, дурак, хуже сделаешь! Растрёпанный и сбито дышащий красавец-врач уже не был столь похож на примерного человека с высшим образованием. Скорее на какого-то подростка-переростка, укравшего у профессионала халат и книжку для важных заметок. Но, надо сказать, лицо у этого Саске по правде чрезмерно умное. Будто он не людьми занимается, а сверхновой разработкой каких-то запретных препаратов и вот-вот готовится сделать великий прорыв в науке всего человечества. И я бы обязательно поверил его обнадёживающему виду, если б только верил самому себе. Сам-то понимаю, пиздеть — моё личное призвание, потому на этого красавчика у меня немалые сомнения. Но кровотечение он мне, как казалось, к общему удивлению, всё же смог остановить. Затем без каких-либо просьб самостоятельно принёс мне разрешённой еды и ещё долго развлекал непрекращающимися спорами обо всём и ни о чём. Как ни странно, но он оказался куда старше, чем я предполагал изначально. Это значит, я неуважительно к нему обращался? Впрочем, по его виду можно было предположить, что он не против. Куковать в этом морге одним здравомыслящим человеком дело, стало быть, не лучшее. Но теперь здесь есть я. Даже понимая, что мне валяться в этой камере ещё порядком дохуя, я не чувствую никакого разочарования. У меня большие планы на то, как разукрасить серые больничные будни в течение долгого заживления. И если уж так всё сложилось, от подгона самой судьбы я отказываться не буду!