Глупое птичье сердце

      За окном темень такая, что не видно ничего, кроме карнизов. Такие грозы мне нравятся больше любой другой погоды, они словно отражают меня, мою никчёмность и ненужность этому миру. Вот вода миру нужна, но грозовые, темные, не пропускающие света солнца облака - нет. Мы схожи с ними так, как ничто иное в Доме.       Первой майской грозе больше всех радуется Шакал. Его вопли слышно в коридоре за стенами Гнездовища. Он рвётся туда, под шустрые капли дождя, но Р1 его не пускает. Ещё, кажется, Сфинкс. Его голос мне еле слышится, но тихие нотки чего-то кошачьего я всё-таки улавливаю.       Хочется сидеть на подоконнике вот так, лишь с открытым настежь окном, вечность: смотреть, как стекают капли, как вдали сверкает молния, слышать, как гремит гром. Но моё глупое птичье сердце тянет меня в коридор, туда, где слышны возмущения Табаки, для того чтобы смотреть на Ральфа. Любоваться им, дышать. Хочется помочь ему, показать, что могу быть полезным. Разрываюсь между этими двумя желаниями и совершенно не знаю, как поступить. Гроза пронесётся быстрым вихрем так, что никто и моргнуть не успеет, а вот спорить и требовать Шакал может хоть до следующего утра. Порой мне даже хочется поблагодарить его за все скандалы и крики, с помощью которых он привлекает внимание Ральфа. Дождь всё также стучит, а сердце тянет в коридор. Становится даже как-то невыносимо, словно вот-вот, и оно треснет, разлетится на тысячи, если не на миллионы, хрустальных осколков, которые при особом желании можно разбить повторно. Терпеть это сил больше нет, и я встаю, оперевшись на трость, словно и вправду хромая, подбитая птица.       Как только дверь в Гнездо за мной закрывается, передо мной встаёт интересная картина: Шакал сидит дальше по коридору, спорит и вопит, за ним стоит Сфинкс и с ним Македонский, держащий коляску. Сфинкс еле успевает вставлять что-то между быстрыми переругиваниями Табаки и Р1. Ральф же стоит ко мне спиной и говорит на высоких тонах. Перекричать Шакала сложно, но можно, если сильно захотеть или если потребуется. Меня замечает как всегда внимательный Сфинкс, но ничего не говорит. — ...вы не понимаете! Это самая первая гроза в этом году! Её надо встретить и поприветствовать, отметить её прибытие! Ни в коем случае нельзя бездумно сидеть в Доме так, словно её нет, словно она ничего не значит! Пустите меня! - Табаки вопит, но из комнаты нельзя было различить, что конкретно он говорит Р1, так что когда я подхожу ближе, то слышу лишь воспевание его шакалиных ритуалов. — Я могу вам чем-то помочь? - кажется, вот-вот и Ральф лопнет, Табаки определённо успел его достать за такой короткий период времени. Кто-кто, а Шакал мастер в этом. — Ещё один... Не говори мне, что ты тоже на улицу рвешься? - вопрос от Ральфа адресован мне, но сам мужчина кажется уже не злым, а скорее уставшим от всех этих громких звуков. — Стервятник! Они не хотят меня пускать на улицу! — А ты просил по-хорошему, друг? - колясник сразу же меняется в лице так, словно я рассказал ему большую-большую правду. Табаки всегда требует всё насильно и никогда ничего не просит, скорее, ставит человека перед выбором без выбора. — Р1, а если его всего лишь выпустить на крыльцо? Естественно, под вашим наблюдением, или хотя бы более вменяемых, чем Шакал, например... — на несколько секунд задумываюсь, — меня или Сфинкса с Македонским. — молчавшая до этого Большая Кошка вдруг просыпается от своего сна и резко отказывается от таких услуг. — Не пойду я туда. И Шакал тоже. Не надо предлагать того, за чем ты не сможешь уследить, Птица.       Все обращают взор на Ральфа, и даже сам Шакал. К удивлению, после моих слов о вежливой просьбе он до ужаса тих, можно подумать, что он уснул или потерял сознание. Финальное решение остаётся за Р1, и мы все самовольно отдаём ему эту ответственность. Воспитатель измученно вздыхает и опускает взгляд в пол. Пару минут он молчит. — Хорошо. Сфинкс и Македонский возвращайтесь к себе. Будьте добры, проследите, чтобы не было у вас больше сегодня таких энтузиастов, как Табаки. Шакал, так уж и быть, я пойду тебе на встречу... - колясник радостно взвизгивает. - Но не слишком долго и не дальше крыльца! У тебя будет не больше десяти минут. Понял? - "Понял". Табаки говорит уже менее довольно, но радости не теряет — своего он добился. - Птица, пойдешь со мной.       Я удивляюсь. Ральф не спрашивает, он утверждает, раздаёт команды. Но, по его распределению, иду с ними на воздух... Знало ли сердце, когда тянуло меня сюда, к Р1, что всё так обернётся? Знало ли, что будет так быстро биться от этого распределения обязанностей? Ответа я не знаю, и не узнаю наверняка.

***

      Когда наша компания добирается до выхода, но порог Дома ещё не пересекает, Шакал находит новую причину повозмущаться, но уже не так рьяно. — Стервятник, дорогуша, давай мы будем находиться на разных концах крыльца? Нечего вам видеть, как я приветствую грозу!       Я не успеваю сказать и слова, как уже порядком вымотанный Ральф соглашается с такими условиями. Табаки радостно отъезжает на левый конец и внимательно смотрит в ожидании, когда на правый перейду я и Р1. — И не подсматривайте! — Но если я услышу, что ты выехал под дождь, то мы сразу возвращаемся внутрь.       Шакал угукает в согласии и с этими условиями воспитателя. Я вдруг понимаю, что для него встретить первую грозу действительно важно, хочет, чтобы мы поскорее перестали смотреть в его сторону. — Отвернитесь, Ральф. - я поворачиваюсь спиной к Табаки. Небо практически чёрное, и дерево во дворе выглядит побито и измученно. - Лучше скажите, как вам сейчас это дерево?       Воспитатель повторяет мои движения, тоже смотрит на дерево и тяжело вздыхает. — Не мучай хотя бы ты меня, Стервятник. - голос его вымученный и уставший. Сердце, глупое птичье сердце, болезненно сжимается от досады за мужчину. Я не знаю, как шли их переговоры, пока меня не было. Я всё испортил? Конечно. Ральф хоть и с трудом, но однажды уже смог противостоять Шакалу и его натиску. Не стоило мне выходить. - Он весь день сегодня выносит мне мозги с тем, что гроза будет и ему надо на улицу, встречать её...       Говорит он о Табаки, который подозрительно тихий за нашими спинами. Колясник достаточно чётко чувствует погоду - как только? - так что я ничуть не удивляюсь подобному заявлению. Мы стоим с воспитателем в тишине: я смотрю как колышатся ветки дерева от сильного ветра, как вдали сверкают молнии, иногда поглядывая на Р1, который полностью ушёл в себя настолько, что я тут словно один. — Спасибо тебе. Если бы ты не подошёл и не предложил эту версию, я уверен, что Шакал уже бы валялся в лужах под открытым небом. - Ральф начинает внезапно, настолько, что я тоже вырываюсь из раздумий. Они словно передались от него воздушно-капельным путём, заставляя забыться и потерять счёт времени. — Не благодарите меня за то, что мог бы сделать абсолютно любой. — Но не сделал же. Поэтому считаю нужным благодарностей. - уставшее лицо слегка улыбается, и у меня пропадает желание спорить о малости приложенных мною усилий. — Хорошо. Если вы так считаете, то будь по вашему. - также улыбаюсь в ответ. — Кто что считает? - я невольно пугаюсь тихо подкравшегося Табаки. - Я закончил, можем уходить. - шакалиное лицо довольное до ужаса, такое, словно все его настойки разом обрели свои копии.       В Дом заходим по очереди: Табаки, я и Ральф. Воспитателю не терпится попасть внутрь, и он настойчиво старается меня обогнать, подходя так близко, что мне чувствуется его тёплое дыхание. По коже бежит табун мурашек, разом выбивая силу из тела и лишь сильнее замедляя меня. — Я вас оставлю. Дойдете до комнат, и чтобы без глупостей, Шакал! — Да, да, хорошо, Ральф. - мужчина уходит быстрым шагом вглубь дома, оставляя меня наедине с колясником, который неожиданно обращается ко мне. - Спасибо тебе, дорогуша! Они навалились на меня втроём, твердили про то, что на улицу нельзя. Я уже думал, что не попаду. Подарю тебе какой-нибудь настоечки. - развернулся и уехал.       Знало ли сердце, когда гнало меня в коридор на разборки, что обе стороны скажут мне слова благодарности? Знало ли, что Ральфу нужна была моя помощь, как глоток воды для человека в пустыне? Тишина, в которой я стоял, молчала и отвечать не хотела.

***

      На следующее утро я вдруг понимаю, до чего странный и важный был вчера день. Грозы - ужасно мимолётное событие, они кончаются слишком быстро. Но вчерашняя была долгая, она словно ждала приветствия от Табаки. Словно это было также важно для самой природы, как для Шакала. Ещё понимаю, что хочется найти Р1 и проверить его состояние после вчерашних споров.       Выходя в коридор, понимаю, что Тень сегодня снова рядом, и всё будто разом стало невыносимее. Солнце, что светило в Гнездовище, проглядывалось на Перекрёстке, теперь меня раздражало. Природа жила, дышала и словно насмехалась надо мной. Не так всё должно быть, совершенно не так.       Звучит звонок на завтрак, и Ральфа я вижу в столовой. Он выглядит свежее, но мне всё равно виднеются ноты усталости на его лице. Сердце колет неприятная мысль, что тот устал не только от работы в Доме, но и от всех его обитателей, а значит, в том числе и от меня. Начинает тянуть подойти и узнать о своей причастности, но я борюсь, продолжаю сидеть за столом мрачной птицей, смотреть за всей столовой и Чёрным Ральфом.       В попытках отвлечься от тяжёлых мыслей начинаю рассматривать столы других стай. Фазаны, особенно Джин, осуждающе смотрели за всеми остальными жителями, успевая при этом есть и изредка что-то тихо обсуждать между собой. Крысы, как и всегда, устроили целое представление, состоящее из споров и попыток порезать себя или соседа. Мои птенцы ведут беседы, лишь Дракон не участвует в разговоре, приглядывая за Слоном. За столом Четвёртой слышно лишь Табаки, от которого больше всех устаёт Лорд, но при этом их я часто вижу рядом, Слепого и Чёрного за их трапезой я не наблюдаю. У Псов, к моему удивлению, всё тоже достаточно спокойно, Помпей говорит с кем-то из своих Логов, наверняка обсуждая последние новости, что те принесли.       Выходя из столовой, в очередной раз убеждаюсь в том, что надо поменять трость. Она стала слишком стара, размокла от воды, и в некоторых местах проглядывались трещины. Водой мне заливали её трижды: один раз Рыжий и два раза в Четвёртой. Рыжий заявился как-то пьяный в Гнездо, что-то требовал. Я пытался отпоить его водой, а тот споткнулся об один из горшков, выронил стакан. Ударившись о стол, он разбился, вода разлилась на мою трость, которую я оставил у стола, в попытках помочь вожаку Крыс. В Четвёртой же один раз был в Ночь Сказок, а в другой Нанетта летала от Горбача, который, в попытках поймать её, задел ведро с водой. С каждой прошедшей неделей я ощущаю насколько мягче становится моя опора, насколько нереально становится ходить с ней.       Проходя в глубь по коридору, мне хочется вернуться в Гнездо. Тень молча вьётся рядом. Совершая очередной шаг, до меня доносится громкий, уж точно ничего хорошего не значащий треск. Присутствие брата я вдруг больше не ощущаю, но чувствую как теряю баланс и падаю. Но ощущаю тёплые руки на своих плечах, которые мягко удерживают меня от падения. — Чёрт, Птица, ты в порядке? - Ральф, это определённо его голос, убедившись, что я стою твёрдо, отпускает меня. Я молча киваю и смотрю на случившееся: трость отжила своё время. Она треснула. Мужчина же замечает другую проблему. - Почему руки такие холодные? - до меня добирается тревога, что держалась во мне, но мною не осознавалась, с самого начала дня. Присмотревшись, я вдруг понимаю, что ладони, помимо ужасного холода, ещё и трясутся. - Так, ну-ка пойдём со мной. Сам сможешь? — Смогу.       Ральф наклоняется, подбирая части трости, и пропускает меня вперёд. Глупое птичье сердце слегка ускоряет темп от мысли, что он идёт сзади, чтобы поймать меня в случае чего. Дальше мы идем втроем: я, Р1 и тишина, изредка прерываемая перебегами Логов и моими выдохами. Ходить самостоятельно, без опоры, всё же проблематично и больно, но показывать Ральфу этого не хочется.       Когда мы доходим до его комнаты, отперев её, Р1 пропускает меня вперёд. Сбросив части у входа, он подхватывает меня и помогает дойти до дивана. — Постарайся много не ходить, особенно по коридорам. - Ральф начинает готовить чай, не сводя с меня взгляд. Я замираю и даже не дышу под его взором. - Я скажу Акуле, чтобы тебе выдали новую, но не ручаюсь за то, насколько быстро всё организуют.       Воспитатель садится рядом, держа в одной руке кружку. Берет мои руки в свою и обхватывает ими горячий чай. Их неприятно покалывает, от чего я невольно хмурюсь. — Пей и грей руки.       Вблизи его лицо кажется мне ещё больше уставшим. Меня прошибает осознанием, что я стал его очередной проблемой, что снова потревожил его. Предположения за завтраком вдруг находят доказательства в уставших глазах Ральфа. От этих выводов меня начинает трясти сильнее. Чай выпиваю быстро, не обращая внимания, что он горячий и жжёт горло. — Спасибо. Извините, что потревожил. - тревога, как мне кажется, сейчас перельётся через край, заполнит всю комнату собой. Надо бежать, спасать это пространство от ненужных ему моих волнений. — Что с тобой, Стервятник? - я замираю на полпути к двери прочь отсюда и не двигаюсь. Ральф тоже встает, обходит меня и старается заглянуть мне в глаза. - Посмотри на меня. - я повинуюсь и смотрю. Встревоженный взгляд заставляет забыть свои переживания, оставить их тут, в этой комнате, чтобы они распались в ничто здесь же. Птичье сердце заходится быстрым ритмом от таких переглядок. Мне нечем дышать, не могу отвести взгляда от лица напротив. - Птица, - начинает Ральф шёпотом. - не надо думать, что ты тревожишь меня. Поймать тебя там, в коридоре, было моим желанием и обязанностью. Согреть тебя - уже исключительно моя прихоть. — Спасибо... Только вот вы выглядите настолько уставшим, что мне больно смотреть на вас. — Устал я. - Р1 тяжело выдыхает и отходит на шаг назад. - Мне всего-навсего нужен отпуск. — Так почему вы не уйдетё? — А с кем же я вас оставлю? - в груди разливается приятное тепло от этих слов. Словно я важен Ральфу, словно он сам не может без Дома. Но "вас" это не "тебя", и тепло хоть и остаётся, но ослабевает. Похоже, что это отражается на моём лице, как бы я не хотел это скрыть. - Дурак. - практически выдыхает и обнимает меня. Дыхание на секунду пропадает, а потом возвращается лёгкое, будто не было всех моих переживаний и тревог.       Ухожу я медленно хромающей птицей. Хромающей, но счастливой. На душе штиль: от его слов, от его касаний, от его заботы, от его объятий. Порой, лишь совсем иногда, когда я начинаю сильно задумываться над этим, мне становится страшно от того насколько я люблю Ральфа, дышу им, тревожусь о нём и его мнении. Но сейчас, когда он касался меня и заботился обо мне, это всё не так уж и важно. Присутствие Тени вновь появляется. Штиль пропадает, чувство вины возвращается.

***

      Следующие полторы недели проходят для меня слишком быстро, мне хочется их растянуть или хотя бы навсегда сохранить в памяти. Конечно, я сделаю это в любом случае, но хочется именно запомнить всё до мельчайших подробностей, пересматривать, как какой-нибудь фильм, но моя память такими возможностями не обладает. Десять дней проходят с Ральфом. Целых десять дней я дышу им, живу им. Даже послеобеденное солнце не раздражает меня, наоборот, радует. Р1 в солнечных лучах выглядит до безумия прекрасно, настолько, что порой я забывал как дышать. Ввиду отсутствия моей привычной опоры мои передвижения по Дому максимально ограничились: столовая, Гнездо и комната Ральфа. К воспитателю я приходил после обеда и уходил перед отбоем, с его же разрешения и приглашения. Будь у меня возможность я бы остался в той комнате навсегда, спал бы рядом с её хозяином на одной кровати, дышал бы им. Не знаю, когда я полюбил Ральфа, но знаю, что моя любовь отличается от той, которую описывают в книгах, но как это исправить не знаю, да и не хочу. Меня такое устраивает, особенно пока он рядом, пока моё глупое птичье сердце бьётся быстрее обычного рядом с ним.       Наши встречи начинаются совершенно спонтанно для меня. В первый день, отмеченный в моей памяти, Ральф подошёл ко мне и предложил зайти к нему, потому что надо было обсудить заказ новой трости у Акулы. Предложил чай, а после мы разговорились на совершенные разные темы. Я ясно видел как приятно воспитателю беседовать со мной. Его глаза горели искренним и тёплым интересом. Я не всегда вижу такое даже у своих птенцов, а он сияет, искрит. Ушёл я ближе к ночи, когда Ральф спохватился о том, что слишком уж долго я у него сижу. Но перед моим уходом сказал, что если мне будет слишком тяжко идти после обеда до комнаты, то я могу заходить к нему, ведь его жилище куда ближе. Говорил он тихо, словно смущаясь собственных слов, но, как бы мне не хотелось, в полумраке я не мог различить его лица, не мог понять, что на нём отражено.       Когда на второй день я набираюсь смелости, чтобы зайти к нему, на лице Р1 нескрываемое удивление. Становится стыдно и понятно, что вчерашние слова он сказал из чистой вежливости. Дурак. "Не знаю, о чём ты думаешь, но это не так" - говорит мне тихо и уверенно. - "Твои мысли в воздухе чувствуются. Проходи". Первые полчаса я боюсь, что всё же был прав в своих выводах и молчу. Ральф же задаёт вопросы, я отвечаю. Напоминает отбивание мячика, и мне становится за это стыдно. Снова говорим до темноты, иногда споря из-за разных мнений на ту или иную тему обсуждения. Ухожу с чистым сердцем, словно штиль на водной глади.       На пятый день, самый неприятный из всех десяти для меня, с самого утра у меня ужасно болит голова и всё раздражает. Всё, кроме Р1. Когда я прихожу к нему, сил скрывать своё состояние нет, желания тоже, поэтому падаю тяжело на диван, а хозяин комнаты вопросительно смотрит. После объяснений приносит мне таблетку - обезболивающее, как я понимаю позже - и стакан воды, садится рядом, совсем близко-близко и читает какую-то свою книгу. Сперва я сижу, по-моему, даже не дыша, чувствую как моё бедро касается его, хочется спросить от чего тот сел столь близко, но молчу из страха, что он отсядет. Мне нравится, а причина не важна. А потом лекарство, скорее всего, начинает действовать, голова становится ватной, пустой и я засыпаю. Прямо там, в комнате Ральфа, рядом с ним, чувствуя его тепло через одежду... Меня слишком греет это знание, знание, что он был так близко.       Шестой день - день-инверсия - начинается в заветном помещении. Просыпаюсь и поначалу мне совершенно не хочется открывать глаза. Чувствую под головой подушку, тепло пледа на себе, жёсткость дивана, слегка печалившая глупое сердце, которое упорно пытается переубедить мозг. Было бы приятно проспать в кровати Ральфа, но странно, будучи не находясь с ним в отношениях, а этот факт очень важен для меня. Воспитатель, вышедший в пижаме с кухни, спрашивает меня о самочувствии и говорит, что я проспал завтрак и всё, что он может мне предложить это булочки, вежливо вытребованные у Табаки и заботливо отданные Македонским. Чуть позже, сидя на диване - я даже не вставал, не умывался и не причёсывался - поедая эти самые булки, замечаю неотрывный взгляд Р1, тёплый и... нежный? Сначала я думаю, что мне мерещится, но взгляд Ральфа одновременно и здесь, и нет. Будто он смотрит на меня, и мой вид вдохновляет его на какие-то свои мысли. Спешить с поеданием желание напрочь пропадает, я жую медленно, откусываю совсем маленькими кусками. Специально, чтобы чуть дольше, пока это возможно, пока это реально, чувствовать взгляд воспитателя. Возникает чувство, словно мы с ним взаправду в отношениях. Я не позволяю себе думать о чём-то столь нереальным, но сейчас, в такой прекрасный момент, мечты сами накрывают меня с головой. В воздухе витает счастье и солнечный свет. Я бы, наверное, три или четыре дня ночевал всё же у себя, а остальные ночи в неделе проводил с Ральфом, возможно в его же постели, если тот был бы не против. По утрам мы бы нежились, я уверен, я бы также, как и сейчас, пропускал завтраки после таких ночлежек в комнате воспитателя, а тот также бы приносил мне что-то, что я мог бы поесть. Ральф бы смотрел на меня также, как и в данный момент, наслаждался бы моим сонным и заспанным видом, подходил бы и целовал в лоб, потом в щёку, а затем в губы. Я бы млел и тянулся бы за большим количеством... Фантазии топят в тепле настолько, что я чувствую как глаза увлажняются. Слишком трепетно, слишком солнечно, слишком нежно, слишком нереально, просто слишком от этих мечт становится на душе. Мне хочется подольше остаться в этом моменте, с мужчиной, вновь дышать им и наслаждаться, но страх утонуть в подобных мечтах гонит меня прочь и, быстро попрощавшись, я сбегаю.       На протяжении всех десяти дней Ральф ругается на Акулу, на то, что тот не сильно торопится выдавать мне новую трость. Сперва я не понимаю причин его негодования, но когда на третий день боль в ноге становится сильнее обычного, вопросы отпадают сами собой. Если я не ошибаюсь, воспитатель гневится на директора около тридцати семи раз. И три раза он щупает мои руки, проверяя их температуру. Только один раз они оказываются холодными - на восьмой день - и были быстро отогреты.       Десять счастливых дней птицы. Такое название они получают от меня. Но сейчас одиннадцатый день и счётчик белой полосы обнуляется. Я сижу в туалете в Гнезде, еле сдерживая слёзы.       С утра одиннадцатого дня, ещё даже до завтрака, я решаю сам сходить к Акуле и выяснить насчёт моей новой трости. — Трость? Ральф ещё четыре дня назад пришёл ко мне и сказал, что в этом больше нет необходимости. — То есть... он отозвал заявление? — Да. Повторю, тот сказал, что это больше не нужно.       Что было дальше, я помню смутно. Вроде бы, я поблагодарил Акулу и ушёл из кабинета. А вот как я оказался в комнате - понятия не имею. Но от солнца за окном теперь хочется вскрыть вены или повеситься. Или упасть на что-нибудь очень-очень острое. Не нужно? Я тоже не нужен ему? Я тоже не нужен тебе, Ральф? Слёзы всё-таки начинают катиться по щекам, размазывая тушь и стрелки на моём лице. Появляется острое желание содрать с лица кожу, смыть макияж вместе со слоем эпидермиса. Останавливает только отсутствие сил на какое-либо движение. Руки трясутся и болят, снова ледяные. Наверное, я даже слышу, как трескается моё глупое птичье сердце. Если бы у него были швы, оно бы разошлось по ним, затопив кровью всю мою грудную клетку. Но боль не физическая, и от этого становится в несколько раз больнее. Из туалета я не выползаю весь день и половину ночи, если верить Дракону, пришедшему ко мне, как кажется, вечность спустя. Говорит, что мои глаза от слёз уже не красные, а ярко-алые, говорит, что мне надо поспать хотя бы чуть-чуть. Мне не хочется, но я знаю, что он не уйдёт, пока я не лягу в постель. Приходится переместиться, но поспать мне совершенно не удаётся. Утро неприятным светом выжигает мне глаза, а желудок болью напоминает о себе. Решаю всё-таки сходить и умыться, накраситься и поесть на завтраке. Хотя идти и показываться кому-то на глаза, кроме птенцов, желания нет. Но на входе в столовую меня тормозят. Ральф. — Зайди ко мне после завтрака, Стервятник.       Он звучит тихо, как-то нервно-заботливо. Что заставляет нервничать уже меня. Еда почти не лезет в горло, хотя есть хочется ужасно, но чёртовы нервы вызывают тошноту. До заветной, желанной прежде комнаты я иду, как мне кажется, шатаясь из стороны в сторону, словно пьяный. Нет, мне всё ещё хочется быть рядом с ним, но от его поступка слишком больно, слишком обидно. А ведь он ещё и ругался тридцать семь раз на Акулу... Заходя к воспитателю, я не стучу, как делал это обычно. Появляется желание хоть как-то задеть самолюбие Ральфа. Хоть чем-то сделать также обидно, как тот сделал мне. — Птица, почему вчера не пришёл? - я молчу, мужчина продолжает. - У тебя глаза красные? Ты плакал? — Почему вы отозвали заявление? - мой голос хриплый и тихий. Ещё бы, после суточного молчания, хотя до этого я десять дней говорил почти без умолку. — О чём т... К Акуле ходил? - оборвав собственную фразу, Ральф тяжело вздыхает . Встаёт с дивана, на котором он сидел с самого момента, как я зашел и уходит в спальню. - Я хотел отдать ещё вчера, но ты не пришёл. Решил позвать тебя лично. От директора обещанного можно ждать слишком долго, поэтому решил взять дело в свои руки.       Протягивает мне трость. Покрытая чёрной краской, с золотыми вставками, она топит меня в тепле снова, вызывая уже слёзы счастья. — Ты чего, птица? - отставив подарок в сторону, подходит, быстро смотря на меня, опустившего голову в пол, и легко и невесомо обнимает. - Ну разве стал бы я поступать так, как ты надумал?       Я не сдерживаюсь и тихо реву Ральфу в плечо. Накопившееся за прошлый день напряжение выходит через водопад из глаз, и я не в силах его остановить и сдержать. Солнце становится снова приятным, снова мир кажется ярче. Уходить и выпускать из объятий не хочется.

***

      В воздухе витает пыль, которая, купаясь в солнечных лучах, словно светится. В комнате тепло, на улице жарко, из открытого окна веет освежающей прохладой благодаря ветру, на душе тепло тоже. Мы сидим на воспитательском диване, не в обнимку, хотя очень хочется, но достаточно близко, не соприкасаясь, чувствуя волшебство момента. Слёзы прошли, а боль и резь в глазах осталась. Из-за них столь чудесная и яркая, залитая солнцем комната выглядит ещё лучше и привлекательнее, ещё замечательнее. — Это должен был быть сюрприз. - начинает Ральф внезапно, мягко прерывая тишину, совсем легко и невесомо, идеально вписываясь в обстановку. - Как я уже сказал, хотел отдать ещё вчера, но ты опередил меня. - он выдыхает и легко, даже чуть болезненно улыбается. - Когда ты уснул у меня на диване, я снова ходил к Акуле и спрашивал насчёт твоей вещи. "Скоро" - единственное, что я услышал в ответ. Снова. Тогда решил разобраться с этим самостоятельно. На следующий же день, когда ты ушёл от меня, поехал в городскую мастерскую и сделал заказ. По приезде зашёл к директору и отозвал заявление. А вчера с утра, ещё до завтрака, мне позвонили и сказали, что можно забирать. После еды и поехал за тростью тебе. Нравится хоть?       Я держу её в руках и понимаю, что теперь один из немногих предметов, которые я буду оберегать от всех и от чужих прикосновений, потому что это подарок Ральфа. — Да. Очень. И... - обвожу пальцами своё лицо, не прикасаясь при этом к нему. - Извините за это.       Взгляд Ральфа темнеет, и мне не понятно от печали, гнева или растерянности. — Не извиняйся. Я понимаю, почему ты так среагировал.       Продолжаем сидеть в тишине. Я наслаждаюсь видом солнечной комнаты, зелёной листвы деревьев, проглядывающих в окно, запахом свежей травы с улицы. Природа цветёт и сияет. И, несмотря ни на что, мне хочется так же.

***

      На лето обитателей Дома администрация отправляет в закрытый лагерь, в котором старички будут уже в третий раз. Занимая обширную площадь, он находится в редком и светлом дубовом лесу. Деревья находятся настолько далеко друг от друга, что через раз встречаются яркие, освещённые солнцем поляны. Не смотря на собственную частоту, лес занимает огромное пространство, и по нему автобус едет достаточно долго, настолько, что солнце, как мне кажется, отклоняется от зенита на несколько десятков градусов. Ещё, совсем недалеко от спальных домиков, на территории лагеря имеется озеро. С холодно-блестящей водой, оно имеет три берега: с плавным увеличением глубины, с резким и тот, который используют для прыжков в воду.       Первый месяц лета проходит для меня до ужаса прекрасно. Птенцы не попадают в передряги, логи носятся купаться в озере, с Чётвертой по вечерам мы устраиваем посиделки у костра под строгим и внимательным наблюдением Ральфа: чтоб никто не вздумал никого и ничего поджечь, остерегая от очень настырных Крыс, желающих утащить горящую веточку. А днём, когда после обеда на свежем воздухе очень многие от жары проваливаются в сны, я сижу в воспитательском домике, в котором в это время только Р1. Ведём беседы о литературе, о насекомых, залетавших в распахнутое настежь окно, из-за которых происходил резкий перескок с темы на другую, о растениях и цветах, которые находят жители Дома в лесу и приносят в ночлег, которые с утра, в целях безопасности, изымаются воспитателями. Ни разу ещё Ральф не показывал мне действительно опасного и ядовитого растения, пару раз, правда, были те, которые вызывали наркотические эффекты.       Такой распорядок жизни наполняет меня жаждой, заставляет забыть печаль и тоску, я не чувствую присутствие брата, что и печалит, и позволяет погрузится в облака счастья. Напитанный до краёв этой солнечной и яркой атмосферой, я принимаю очень сложный шаг: признаться, сказать любимому воспитателю о своих чувствах.

***

      Но решиться на это оказывается самой малой частью того, что необходимо сделать. Я несколько дней прихожу, как и обычно к Ральфу, но сил сказать заветные слова не нахожу. Также за это время приходит осознание, что я ещё больше погрузился в чувства к Ральфу. Его голос заставлял млеть и таять сердце и душу, оставляя мозг истошно вопить о глупости своего носителя по ночам, когда за окном слышны сверчки, птицы и тёплый ветер.       Но этим июльским утром я просыпаюсь и чётко осознаю, что пора. Именно сегодня. И пускай погода не соответствует моим чувствам - на улице пасмурно и дует достаточно прохладный ветер - мне не терпится отправиться к Р1 и всё-всё ему сказать. О своих чувствах, о своих мыслях, о своём глупом птичьем сердце. Я еле дожидаюсь послеобеденного времени и сдерживаюсь, чтобы не бежать в желанное место. — Проходи. - Ральф, открыв мне, уходит вглубь и садится около окна, как-то завороженно следя за высокими деревьями, шатающимися из-за сильного ветра. - Шериф всё обещает привезти какую-нибудь собаку, чтобы охраняла окружающее пространство. Как скоро Крысы пустят её в суп? Бедная не привезённая собачка... - его голос какой-то тихий и, впервые за долгое время он звучит таким, уставший, но всё ещё чарующий меня. Я усаживаюсь на диван, совсем недалеко от воспитателя, слушаю его рассуждения о Шерифе, собаке и беспределах Крыс, и мне совершенно не хочется его прерывать. Во мне начинают бороться два желания: высказать всё и слушать Ральфа вот так вечность. Побеждает первое, и я осторожно, совсем тихо перебиваю его. — Ральф, - сглатываю переживания. - Я бы хотел с вами кое что обсудить... — Птица, я же говорил, называй на "ты". Столько времени проводим в компании, а ты всё неловкости напускаешь. — Да, извини... - небольшое замечание Р1 сбивает с толку, и я снова начинаю собираться с мыслями и силами. За окном вопит ветер, все окна в домике закрыты, из-за чего создаётся дополнительный комфорт и уют, несмотря на всю серость без присутствия солнечного света. Мир словно тускнеет и мрачнеет без звезды. Деревья, зелень в комнате, стол на кухне, объединённой с основным помещением, да абсолютно всё выглядит не так, как вчера, позавчера, в любой другой прошедший яркий и сверкающий день. По стеклу ударяют первые капли воды. — Так, ты о чём-то хотел поговорить? - Ральф вырывает из себя, напоминая о цели моего сегодняшнего визита. — Да, - набираю воздуха - вы... Ты, Чёрный Ральф, сделал для меня очень много, значишь для меня не меньше, мне с тобою легко, душа и сердце поют и трепещут, улетают от всех бед и невзгод, дышат так, как не дышали никогда. Весь я ликую и оживаю, когда ты рядом, когда ты говоришь со мной, когда мы просто молчим, когда ты касаешься или обнимаешь меня, когда ты заботишься обо мне, когда ты - только ты и никто больше. Ты мне нравишься, Ральф.       Наступает тишина. Тяжёлая, мёртвая, такая, словно здесь никто и никогда не был. Р1 смотрит на меня ошарашенным взглядом, и вроде бы собирается даже что-то сказать, но молчит. Открывает рот, а затем снова молчит. И так несколько раз. — Стервятник, если это твоя глупая шутка, то лучше сказать об этом сейчас. — Нет, Ральф, это не шутка. — Вот как. - его взгляд становится таким же, как и тишина, наполнявшая комнату несколькими мгновениями раньше, он отводит его в пол. И я понимаю, понимаю, что всё убил, всё разрушил. Теперь хочется только одного: простого быть рядом, дышать, беседовать, как раньше, жить, не хочется, чтобы мужчина выносил свой вердикт. Р1 поднимает на меня взгляд вдруг как-то зло и резко. Дождь за окном усиливается. - Уходи. — Что? — Я сказал: прочь! - Ральф кричит. Конечно, это не впервые, но первый раз, когда повышает голос на наших приватных встречах. Прочь. Да, прочь эти мысли. Они значили что-то только для меня, а для воспитателя я всего лишь один из многих, один из проблемных детей. Дождь ещё больше набирает обороты, а мир рушится и уходит из под ног. — Хорошо. - сглатываю ком боли. - Я вас больше не потревожу.       Вскакиваю, хотя пытаюсь сохранять обладание и не бежать, с дивана и вырываюсь на улицу. Именно вырываюсь. Воздух в домике - таком любимом прежде домике - казался в сравнении с улицей плотным, душным и непригодным для вдыхания. Тяжело, пару раз спотыкаясь, иду к себе, к птенцам, которые теперь - вновь - единственное, что у меня осталось. Землю размыло из-за воды. Нога начинает болеть и требовать отдыха, и даже трость не приносит помощи, пусть я на неё почти и не опираюсь. Боль физическая перебивает боль моральную, благодаря чему мне хватает сил держать лицо, и не кричать от эмоций прямо на улице. Добежав до Гнезда, я захожу в птичий домик и сразу же, не пересекаясь ни с кем из птиц глазами, ухожу в туалет, запирая его изнутри. Сонливость вдруг накатывает большим тяжёлым комом, и, избавившись от грязи, выхожу и падаю на кровать. Птенцы молчат. Тишина и моральная усталость отрубают.

***

      Просыпаюсь. Слышится шум птенцов, завывание ветра из открытого окна. Вставать и открывать глаза совершенно нет желания. Присутствие брата ощущается особо сильно. Словно он вот, сидит в ногах на моей кровати. Пугаюсь и открываю глаза, убеждаясь в обратном. Тени здесь нет. Но лучше бы не было меня. Пташки шумят где-то вне домика, в котором совершенно темно из-за пасмурной погоды. Создаётся чёткое чувство, что сейчас уже темнеет, но я точно знаю - это не так.       Душа невероятно болит, трещит по швам. Подтягиваю свои ноги и сажусь с упором на стену. Тело, следуя за моральным состоянием, разваливается на части, болит. Взглядом я блуждаю по комнате в попытке на что-то отвлечься. Цепляюсь за трость. Ральф... Это он мне её подарил. Становится ещё хуже. Слез я удержать больше не могу. Я всё испортил. Если бы я не наговорил вчера глупостей, то я мог бы и дальше спокойно приходить к Р1, беседовать с ним. Если бы меня не было, то брат был бы жив. Это я во всём виноват. Утыкаюсь лицом в колени, чувствуя насколько быстро промокают джинсы от моих слез. На плечо будто что-то ложиться. Поднимаю голову, но никого и ничего не увидев, возвращаюсь в обратное положение.       Не знаю, сколько проходит времени, когда что-то меняется. Мне не хочется ни есть, ни пить, ни жить. Дверь в здание открывается, и я слышу шаги. Раздаётся голос: – Стервятник. - говорящим оказывается Дракон. Глаза опухли, и я с трудом могу его разглядеть. Он хмур, как и всегда, но в глубине я вижу странную печаль. - Мне сказали, что он уехал сегодня утром, ещё когда не все воспитатели проснулись. – Что? - мир начинает кружиться, голова отдаёт резкой болью, словно меня ударили чем-то тяжёлым. - Ральф... Уехал? Как? – Конь принёс новость буквально несколько минут назад. Я так и не понял от кого он это узнал, но Чёрный Ральф взял отпуск, собрал вещи и пропал. Из Птиц, из Четвёртой, да даже из Крыс никто его не видел. – Как? Как... Так вышло? - это я его довёл. Пальцы невольно впиваются в волосы, ногти больно царапают кожу головы, но я даже не ощущаю этого из-за своего глупого сердца. Оно бьётся, пульс отдаёт в висках, в глазах слегка темнеет, мутнеет, но быстро приходит в норму. - Когда он вернётся? – Не знаю. Этого никто не знает. Возможно и не вернётся вовсе.       Сначала мне казалось, что хуже быть уже не может. Оказалось, что всё иначе. Остаться без Ральфа совсем - означало остаться без части себя. Одну часть себя я уже похоронил, а теперь придётся потерять и вторую. Руки трясутся, мёрзнут, в ушах звенит, а сердце, птичье глупое сердце, рвётся наружу, вперёд, сквозь грудную клетку. Я совершенно ничего не слышу, не вижу, и, наверное, даже не дышу. Спустя какое-то время меня слегка отпускает. Я начинаю осознавать реальность вокруг себя. – Дракон? - тот откликается. Удивительно, что он вообще ещё здесь. - Извини, что я говорю это, но, боюсь, я буду не в состоянии следить за стаей. Пожалуйста, сможешь наблюдать и направлять их? Быть временным вожаком? - тот молчит некоторое время, раздумывая, но всё же начинает говорить. – Если ты думаешь, что я подхожу на эту роль, то значит так оно и есть. - он кивает сам себе. - Хорошо. Будь по твоему. – Спасибо.       Дракон уходит на улицу. С души падает огромный пласт тревоги за стаю и птенцов, становится легче дышать. Но не надолго. Слезы вновь накрывают меня, сердце болит, а брат подсаживается ближе, на полу возле кровати.

***

      Следующие два... Или все таки три? Месяца проходят для меня в забытье. Мне больно. Страшно. Тень постоянно рядом, напоминая о моей никчемности. Я растворяюсь в этом коктейле негативных чувств день за днем, совершенно не обращая ни на что внимания.       В середине сентября дышать вдруг становится проще. Мне все еще тяжело, но я начинаю медленно воспринимать окружающий мир. Так в один из дней я узнаю, что в Фазанах был новичок, но те выгнали его оттуда. Так Курильщик оказался в Четвертой. Дракон прекрасно справляется со своими обязанностями вожака, а увидев что мне стало лучше - начал сообщать мне некоторые новости.       Когда к концу сентября пелена боли почти в конец спала, я словно проснулся ото сна. Весь коридор вне стен Гнезда был усеян надписями: Р1. Это выглядело страшно. Словно дом взывал к мёртвому. Они выбили меня снова, заставляя вспомнить из-за кого именно Ральф покинул стены Дома.       А потом, внезапно, мне стало легче. Кажется, это было начало октября. Я все еще любил Черного Ральфа, все еще было больно, но уже не разрывало на множество маленьких частей. Все же быть ничем у организма не вышло, и, по ощущению, я стал четвертью себя самого. Но этого мне всё равно хватит для того, чтобы следить за пташками и дальше. Так, я вскоре решил поговорить с Драконом. – Я очень признателен тебе. - слова шли легко, словно я был после отпуска. - Мне это было нужно. Я в долгу у тебя теперь. – Рад знать, что тебе лучше. - Дракон покачал головой. - Нет, не надо никаких долгов. Считай это безвозмездной помощью, Стервятник. - и ушёл.       Потом я вновь начал общаться с ребятами из других стай. Некоторые, кто обладал особой проницательностью иногда как-то сочувствующе смотрели на меня. Например, Сфинкс или, что странно, Табаки. Увидеть в этих рядах Шакала я никак не ожидал. И вот, в середине октября, когда время далеко перевалило за полночь, Табаки пришел ко мне, сидящему на лестнице между первым и вторым этажом. – Дорогой, я так рад, что тебе лучше! - я сидел на самой верхней ступени, так что Шакалу не приходилось особо кричать, если не учитывать его природную громкость. – Спасибо. Хоть мне и лучше, я... Мне все еще больно думать об этом. - я поднял взгляд к окну, чтобы увидеть звездное небо. - Когда впервые увидел надписи о нем на стенах, то снова окунулся в пучину ужаса, боли и тоски. - какое-то время мы оба молча сидели, смотря на звезды. – А ты... - Табаки прочистил горло. Все же он не привык молчать даже с минуту. - Ты не хочешь попробовать призвать его? Дом не любит отпускать то, что принадлежит ему. А Ральф еще очень даже его собственность. – И что же ты предлагаешь? - идея Шакала была занятной. Надписи гласили о том, что Черный Ральф принадлежит Дому, что он его житель. В этом действительно что-то было. – Напиши ему! Но не от своего имени. Он ни в коем случае не должен знать, что это ты взываешь к нему, Стервятник! - я тяжело вздохнул и опустил взгляд на темноту лестничного пролета. – Да если бы все было так просто... Я же даже не знаю его адреса. Да и письма... Проверяются. Акула, даже если от Ральфа придет ответное сообщение, абсолютно точно все проверит, узнает адрес или почерк и тогда уж точно из Дома его вычеркнут. – Но у тебя же есть ключи! Залезь в архив и узнай адрес. Во проблема то! А по поводу проверки не волнуйся, я все устрою! Сделаю все в лучшем виде, так, что только ты ваши письма читать и будешь!       Идея определенно была занятная.

***

Здравствуй, Любимый! Я очень жду, когда ты вернёшься домой. Ты не писал писем в последние месяцы, поэтому я решила написать тебе сама. Я знаю, ты не любишь, когда я это делаю... Но пойми, я же волнуюсь за тебя! Напиши мне о том, как ты, как только с можешь. Я буду очень ждать ответа. С любовью, твоя Реббека.

Похоже вы ошиблись адресом или получателем, Реббека. Уж так вышло, что я с никакими Реббеками не знаком. Надеюсь, вы проверите адрес и письмо дойдет до важного вам человека.

Ральф.

Какой ужас! Простите Бога ради! Перед отправкой я перепроверяла адрес раз десять наверное. Искренне не понимаю, как так вышло. Мой муж - военный. В последнем письме несколько месяцев назад он написал, что его отправляют на другую точку и письма надо присылать именно на этот адрес. Неужели он ошибся... Как же мне связаться с ним теперь? Ох, еще раз извините, что потревожила вас ошибочным письмом! Реббека.

На самом деле, пару раз со мной такое уже было. Так уж выходило по работе. Обычно я не продолжаю такие переписки, но вы... Вы либо очень верите своему мужу, либо наивная дура, уж простите за выражение. Если все действительно так, как вы говорите, то ваш муж бросил вас. Советую обратиться в суд. Там вам наверняка помогут и найти его, и развестись с ним. Удачи.

Ральф.

Я... Думала над этим. Я не дура, к вашему сведению! Мой муж добивался меня на протяжении долгих месяцев. А после свадьбы мы провели около полугода за границей. Я искренне не понимаю, как он мог так поступить. По вашему совету в ближайшее же время я обращусь в суд. Мне так обидно и больно... Я столько времени потратила на этого человека, чтобы после он поступил со мною вот так. Извините, что изливаю вам душу, но больше мне не к кому обратиться. Реббека.

Не беспокойтесь об этом. На самом деле, я понимаю вас. В какой-то момент моей жизни со мной произошла похожая ситуация. Мне не к кому было обратиться, пришлось все держать в себе. Сейчас, спустя двенадцать лет, это вылилось в некоторые проблемы, и я абсолютно не знаю, что с ними делать. И как так вышло, что вам никто не может помочь? Родители? Друзья? Если вам будет легче - пишите мне. Сейчас я не работаю и свободен в любое время, так что, может быть, смогу помочь вам и отвлечься от своих мыслей.

Ральф.

Я... Не ожидала от вас этого, хоть мне и приятно. Так уж вышло, что родители были против моего брака с мужем. Говорили, что если выйду за него - перестанут общаться со мной. А я не поверила и вышла замуж. Обещание они свое сдержали. А друзья... Нет их у меня. После свадьбы муж запретил сначала общаться со школьными друзьями, а потом и с подругами. Я еле выбила у него возможность работать. Возможно, если вы не против, вы могли бы рассказать о своем случае? Я какое-то время работала в клинике для псих.помощи и, может быть, смогу вам помочь. Реббека.

Ваш муж - тиран. Уж извините. Что же касается меня... Я работаю воспитателем, так что работать приходится с детьми разного возраста. Двенадцать лет назад я работал в детском саду. Однажды ко мне подошла девушка - для дальнейшего обозначения назову ее Марго - и призналась, что у нее нет мужа, что работает она допоздна и рано дочь забирать не может. Мол, она была бы признательна, если бы я следил за ней до того времени, пока мать не сможет ее забрать. Я согласился, не видел в этом ничего такого. А вот все дальнейшее - уже моя глупость. Марго, когда я впервые проявил ей знак внимания, очень даже активно ответила мне. Мы походили на пару свиданий и вскоре начали отношения. Спустя месяца два она начала говорить, что ее начальник - козел, который не платит ей зарплату. Я, как порядочный мужчина, решил помочь даме сердца и ежемесячно выдавал ей четверть своего заработка. А тогда для меня это были не малые деньги. Когда же пришло время отдавать ее дочь в школу, она сказала, что переезжает. Я начал настаивать на том, чтобы я поехал с ними - я искренне любил и Марго, и ее дочь. Тогда, на улице, ко мне подлетел здоровенный мужик - как оказалось позднее, муж моей дамы - и хорошенько так выбил из меня весь дух. Спустя пару дней до меня дошло, что я был лишь марионеткой в ее руках, источником легких денег и ничем больше. Я пообещал, что больше никогда не полюблю и не вступлю в отношения. И вот, спустя двенадцать лет, я не могу переступить через обещание и быть рядом с человеком, который мне действительно дорог и очень нравится. Это... Доставляет проблемы. В итоге же, я не общаюсь с ней уже несколько месяцев.

Ральф.

Если быть честной, то я еле удержалась оттого, чтобы не расплакаться. Я поражаюсь тому, какими жестокими бывают люди! Пожалуйста, не вините себя в поведении Марго, хоть уже и прошло столько времени. Она делала это из собственных эгоистичных мыслей и устоев. Больше всего в этой истории меня напрягает, что вы убегаете от новой дамы. Не думаю, что это стоит того. Расскажите о ней, прошу, если не будет вам в тяжесть. Реббека.

Она... Похожа на подбитую утку. Странное и не романтичное сравнение, извините. С ней происходило всякое дерьмо. Но она может быть нежной, может быть чувствительной. Мне нравилось, что она могла быть такой именно со мной. Она кто-то вроде начальницы - мне так нравилось слушать ее ворчание на подопечных! В ее внешности есть изъяны, но в моих глазах она прекрасна. Как-то раз она получила дорогой подарок от меня. Видеть ее счастье было главной наградой для меня. Однажды она призналась мне в чувствах. Я испугался. До этого я уже пытался убедить себя, что она мне не нравится, но позорно задерживал взгляд на ней дольше положенного. Сейчас... Я не могу к ней вернуться. Боюсь, не смогу выдержать ее озлобленного или холодного взгляда. И что делать - не знаю.

Ральф.

Я думаю, что вам надо с ней поговорить. По вашему письму я могу точно сказать одно - она вам очень нравится. Очень-очень! (На бумаге видны разводы от слез) Я надеюсь, вы сможете примириться с ней и быть счастливы. Что же касается меня... Я смогла дописаться до родителей и даже прийти к миру в отношениях с ними. Дом принадлежит мужу, жить я в нем не хочу, поэтому уезжаю к семье. Прошу, не пишите мне впредь. Я очень признательна вам за вашу поддержку и искренне надеюсь, что вам станет легче. С теплом, Реббека.

***

      Но легче мне не стало. Из писем Ральфа я понял, что кто-то ему очень нравится. Мысли непроизвольно соскальзывали на размышления о том, кто эта особа. Воспитательница из женского крыла? Или кто-то из Наружности? С воспитательницей я мог что-нибудь сделать, договорившись со Слепым, но... Но разбивать сердце Черного Ральфа, да еще и в очередной раз мне не хотелось. Если он не любит меня - его право. Сердце болезненно сжалось от подобной мысли. Мне казалось, что за время переписки я смог смириться с тем, что не нравлюсь Р1. Чтож, ошибся. Снова.       И вот, в начале декабря Конь, как порядочный Лог, принес новость - в Дом вернулся Ральф. Сердце сделало несколько кульбитов от счастья. Я смогу его хотя бы видеть. Потом задумался о том, что он мог вернуться затем, чтобы уволиться. Затем узнал, что Ральф все же будет работать. Наша первая встреча после перерыва прошла для меня странно. Я очень волновался, старался вести себя естественно. Не помню из-за волнения даже, что отвечал и говорил.       На следующий день, когда я был в коридоре, ко мне подошёл Горбач и сказал, что Р1 меня вызывает. Пока шёл - было страшно. По ощущениям, шёл будто на казнь. День стоял странно солнечный для декабря, снег под лучами искрился и сиял. – Вы хотели видеть меня? – Да. - Ральф, дождавшись, когда я усядусь на диван, поставил стул напротив и сел, тяжело выдохнув. - Я всё думал о тех твоих словах тогда, там, в летнем домике. – Не думаю, что теперь они имеют значение. – Вот как? - Черный Ральф молчал какое-то время, смотря на меня испытующе, словно желая вытянуть что-то. - То есть, я тебе больше не нравлюсь? - мое лицо залилось стыдом, и я спешно посмотрел в сторону окна. – ...этого я не говорил. – И тебе не важно, что я собираюсь ответить взаимностью на твои чувства? – Что? - я резко вернул взгляд на Ральфа. Он мягко и даже счастливо улыбался. – Я долго думал над этим. Оказалось, я просто дурак, убегающий от правды и чувств. Я очень виноват перед тобой, Птица, что заставил тебя ждать. Извини. Ты... Будешь со мной? – Да. - по щекам покатились слезы. - Да, буду. Да. Пожалуйста, обнимите меня.       Теплые, мягкие и воздушные объятия. Так обнимают любимых людей. Ты все таки не смог подойти к той особе, Ральф, но любимым быть ты хочешь. Пускай будет так, как ты хочешь. Р1 еще что-то говорит, но я лишь молча киваю в знак согласия. Пускай. Твое время побыть эгоистом, Ральф. После всего того, сколько ты сделал для дома. Побудь на месте Марго, если так тебе будет проще, а я побуду тобой.

***

      Но с каждым последующим днем Черный Ральф становился невыносимее для меня. Когда я глупо и мечтательно улыбался, думая, как это все могло бы быть взаправду, он подходил и спрашивал о том, все ли у меня хорошо, не волнуюсь ли я, ведь руки у меня были ледяные. Но не мог же я сказать ему о том, что мне до безумия страшно, что будет потом, когда игра закончится. А она абсолютно точно закончится. Рано или поздно, хочу я того или нет. Ральф наседал с вопросами, словно тыкал носом в то, что все это лишь притворство. Ночами я закрывался в туалете в Гнезде и долго залипал на одну точку на плитке. Р1 постоянно требовал от меня что-то, словно желая узнать насколько хватит моих актёрских навыков. Спустя две недели ему надоело это. Всё это. – Я не понимаю. Ты будто не счастлив. Что я делаю не так? - смотреть на Ральфа желания не было, поэтому я всё смотрел в пол. Воспитатель же начинал быстро и активно злиться. Мы сидели вдвоем в его комнате. Точнее, сидел он, а я стоял около стены, как провинившийся ребенок. - Стервятник! - я все смотрел в пол. - Да посмотри ты меня! - Черный Ральф подлетел ко мне, схватил за пиджак и прижал к стенке. – Я смотрю... Смотрю, как вы и хотели. - слезы обиды и горечи непроизвольно потекли из глаз. Ральф замер на секунду, а после моментально отпрянул. – Извини, Птица... - я начал поправлять пиджак на себе, когда воспитатель вдруг обратил внимание на что-то. - А это что? - подняв взгляд на вещь в его руках, я увидел письмо. Его последнее письмо мне, с описанием той дамы. Я хранил его и берег, надрывался над ним, когда никто этого не видел. Из-за этого бумага пропиталась влагой. – Отдайте! - Ральф одернул руку, не желая отдавать мне свернутую бумажку. - Пожалуйста! – Нет уж, сначала прочитаю! - мужчина быстро отбежал от меня за диван, напоминая маленького мальчика. С моей ногой я никак не мог предотвратить того, что он прочитает письмо. - ...откуда это у тебя? - я молчал. - Откуда? Отвечай. – Вы сами прислали его сюда. – Да не может... Подожди. Ты Реббека? - слегка помолчав, я лишь кивнул. - Какой ужас. - и рассмеялся. Похоже было на смесь истерики и радости, но первая все же ощутимо перевешивала. Я подошел и осторожно коснулся его спины. – Ральф, я не думаю, что вам... – Стервятник. - мужчина резко выпрямился и заговорил серьёзным тоном, смотря мне прямо в глаза. - Ты идиот, Стервятник. Страшный идиот. Признавайся, чего надумал. – Я-я не понимаю о чем вы. – Что ты надумал по поводу наших двухнедельных отношений. – Ну... Похоже, вы так и не нашли сил поговорить с той дамой, но любви и тепла вам хочется. Вы столько сделали для нас и Дома, что мне не жалко побыть для вас источником этого самого тепла. Не вредно недолгое время побыть и повести себя, как Марго. - Ральф молчал. И молчал долго. – И впрямь идиот. Действительно не понимаешь? - я отрицательно мотнул головой. Мужчина тяжело вздохнув, кажется окончательно смирившись тем, что я тугодум. - Нет никакой "дамы", как ты сказал... - я хотел было возразить, но Ральф продолжил. - Нет уж, дослушай. Когда я писал о "даме" - я писал о тебе. - похоже, по моему лицо явно читалось удивление и требование объясниться, потому что дальше Черный Ральф продолжил. - Не смотри на меня так, все же не стоит говорить мужчине о своих чувствах к другому мужчине. Но все, что я писал до этого - чистая правда. Та девушка, Марго, выпила из меня всю волю к жизни, заставила думать о том, что любви ко мне быть не может. Но я люблю тебя, Стервятник.       Поверить в слова Ральфа было тяжело, но врать причин не было, да и не выглядело это все ложью. Я не удержался и бросился ему на шею. Так обнимают тех, кого любят. Так обнимает Ральф. Тот вдруг отстранился не до конца, рукой коснулся моих волос на макушке и поцеловал. Так целуют тех, кого любят. Так целует Ральф. Сердце, мое глупое птичье сердце ускорило биение, по ощущениям, раз в миллион, желая пробить грудную клетку, в попытке стать ближе к Р1.       Мы лежим на диване, конечности переплетены. С моей ногой осуществить это было слегка тяжело, но реально. Солнце за окном медленно садилось, окрашивая комнату ярко бордовым цветом. – И кто тебя натолкнул на эту мысль? - я вопросительно посмотрел на Ральфа. - Ну, с письмами. Ты скажи, я ему рот зашью и руки оторву, чтоб не повадно было. - мне почему-то стало смешно от столь очевидных шуточных угроз. – Не стоит того, Ральф. Идея была Табаки. Сначала я засомневался, но он смог меня убедить. Даже слегка помог достать ваш адрес. – На ты, Стервятник. – Да. Твой адрес, да.       От этого "на ты" стало так хорошо. Теперь у меня было полное право так обращаться к Р1. Наконец, не только в мыслях.

***

      Быть любимым Ральфом и любить его оказалось прекрасно. Это было тепло и отдаленно пахло домом и уютом. Конечно, иногда на меня накатывали мысли о том, что все это не правда, но Черный Ральф быстро убеждал меня в обратном уверенными поцелуями. Когда простых касаний и присутствия стало мало, когда дышать друг другом стало мало, мы переспали. К удивлению, Ральф даже не упирался, а сам был очень даже "за". И вот тогда, всем в Доме стало ясно о наших с ним отношениях, когда жители увидели метки на моей шее. До этого лишь некоторые проницательные догадывались, но не спрашивали. Был, конечно, Слепой, который понял все еще в первый месяц моих отношений и спросил в лоб, но он не считается.       Но чем ближе становился выпуск, тем страшнее мне становилось. Ральф ни за что не уйдет со мной на Изнанку, а я не смогу прожить в Наружности. Тогда на помощь вновь пришел Табаки. Я находился в тот день на перекрёстке и ждал Ральфа от Акулы. Место моего пребывания, к удивлению, даже было пусто. – Ждёшь? - Шакал всегда появлялся эффектно и громко, так что и этот раз не стал исключением. На его коляске висели какие-то металлические цепочки, которые, ударяясь о корпус, до ужаса громко звенели. - Чего грустный такой? – Да думаю всё. – Фу. Думать. Если много думать, то голова опухнет. - молчит с пол секунды. - И чего надумал? – Не знаю. Не могу никак решить как лучше поступить. – Ну тогда держи. Ты заслужил, я думаю. - Табаки протянул мне верёвку на которую было нанизано две шестерёнки. - Всё же, из-за ошибки Р1 ваши отношения пошли по более жестокому сценарию, чем я предполагал, так что... – Это..? Я правда могу..?! – Ой, не ори ты! Да, для тебя и для Ральфа. Пользуйся, не благодари! - подмигнул и уехал. А я держал две шестерни в ладони и никак не мог поверить в свое счастье.

***

– Ральф. - послышалось сонное "м?" от мужчины. Мы лежали в кровати в его комнате, был поздний вечер. - Скоро выпуск. – Да. Я знаю. - Черный Ральф знал о том, как мы относимся к выпуску и Наружности. И знал о том, что я все обдумал, раз начал разговор об этом. - И что же ты решил? – Давай уйдем вместе на другой круг? – Другой круг? Как это? – Я тебе сейчас объясню. Слушай внимательно...

***

– Мы обязательно встретимся и будем вместе? – Конечно же! Опять ты нервничаешь и руки ледяные. Иди сюда, скоро отправимся.

***

      Зимой, когда от Дома останутся лишь развалины, случайный прохожий найдет потрепанную влагой записную книжку. Первая запись на первой странице гласит: Дневник папы Стервятника. Многие записи невозможно прочитать из-за размокшей бумаги и потекших чернил, но последние строки удивительным образом чуть ли не в идеальном состоянии:

Так не любят семью,

Так не жалеют сирот.

Ты любовью зажечь во мне смог

Жажду к жизни и переменам.

Пусть мы будем счастливы на другом круге, Ральф.