я не найден по весне

все начинается со звонка в дверь. валера туркин уже давно не ждет никаких гостей, приходить к нему некому. ни семьи, ни друзей, а все приятельские отношения заканчиваются ровно на выходе с территории завода. жена тоже сбежала еще пару лет назад, когда валера стал поздно возвращаться с работы и уделять ей меньше внимания. сначала думала, что изменяет. оказалось - прикладывается к бутылке. сидит на лавке у подъезда, вытаскивает из пакета полтораху «белого медведя» и думает о своем. по большей части - о том, как всё заебало. молодой и горящий своими идеями турбо клялся, что никогда не пойдет по стопам бати и не будет работать на заводе. этого турбо не стало, когда судья огласил обвинительный приговор. остался только валерий туркин, осужденный за участие в организованной преступной группировке, хранение огнестрельного оружия и соучастие в убийстве. отсидел шесть лет, парочку за хороший срок скостили, а в девяносто четвертом вышел. женился на надюхе, которая по нему еще со школы сохла, потому что она сама предложила. она же была почти единственной, кто писал валере письма в тюрьму. вторым был зима. от надюхи все про любовь было. про ее жизнь, семью, университет. про то, как она дождется валеру из тюрьмы и они сыграют красивую свадьбу, а потом будут счастливо жить вместе, и вообще ей плевать, что туркин - сиделец. валера отвечал, что да, так обязательно и будет, в ответ тоже клялся в любви и в том, что больше никакого криминала не будет. оступился по молодости, был идиотом, а дальше только законопослушная жизнь. и ни слова о том, что годы в группировке были самыми счастливыми. зима много писем присылал, и ни одно из них не о важном. об акциях, в которые сейчас все вкладываются. о развале союза и о том, как пацаны с улиц стали выше по карьерной лестнице забираться. о том, что мечты кащея о главенстве над городом такими темпами и сбыться могут. и, после девяносто второго все чаще - о том, что очередного выходца из универсамовских убили. потому что доигрался. слова «пришился» в лексиконе пацанов - уже мужчин - больше нет, есть только «пришили». криминал уже не ограничивается нападениями на ларьки с газетами и воровством видаков, выходами стенка на стенку против другого района. теперь это настоящие войны, а вместо камней и арматур огнестрел. но об этом зима не писал никогда. о себе тоже мало что рассказывал, больше спрашивал о туркине. как тот живет, о чем думает, что за годы отсидки в голове поменялось. прямо никогда не спрашивал, но валера между строк читал - жалеет ли о том, что произошло с айгуль. валера жалел тогда, жалеет сейчас и точно будет жалеть до конца своих дней. но не признавался в этом зиме. вообще ничего ему в ответ не писал, потому что… боялся? а зима продолжал слать письма. в первый раз после выхода из тюрьмы валера увидел зиму на его похоронах. не помнит, как там оказался, не помнит, с кем был. помнит только гроб черный, красную обивку внутри и самого вахита, который, сука, как живой. все такой же, как будто не было этих семи лет, как будто он не умер даже, а просто заебался на тренировке и лег дать храпака на диване в качалке. только почему-то вместо привычного свитера и безразмерной дубленки - уебищный классический костюм. зима костюмы никогда не любил, говорил, что в них только чушпаны и дядьки за сорок ходят. еще валера помнит, как стоял на коленях перед этой ямой, в которую зиму опускали, и орал до срыва голоса, что это все пиздеж и что быть такого не может. а потом подрался с мужиками, которые пытались его под руки оттащить, нажрался и еще раз подрался, только уже с кем-то другим. провожали умершего с почестями, проститься пришла чуть ли не половина казани, причем по большей части бывшие группировщики. валера был уверен, что зима чуть ли не единственный из них сможет из криминала уйти и нормальную жизнь построить. оказалось, нихуя. после похорон проходит еще шесть лет. за них надюха успевает понять, что туркин ее и не любил никогда. не живет надеждами, что стерпится-слюбится, вместо этого сбегает. и правильно делает. лучше так, чем терпеть, как мать валеры. а сам валера успевает начать путь превращения в своего отца и войти в новое тысячелетие почти-безработным почти-алкоголиком. а потом случается этот звонок. зима на пороге выглядит почти как в восемьдесят восьмом - такой же тощий, лысый. в той же дубленке, в которой ходил всегда, в том же свитере, даже шапка как будто с лихой молодости осталась. только морщины в уголках глаз прошедшие годы выдают. слишком хорошо выглядит для того, кто валере ровесник. и кто умер шесть лет назад. - так и будем в проходе стоять или внутрь пригласишь? даже разговаривает так, как раньше. не дожидается приглашения, проскальзывает мимо туркина ошалевшего, плечом острым задевает в проходе. значит, точно не галлюцинация. не белка от палёнки, которой валера себя травит, не гены шизофрении внезапно проявившиеся. скидывает ботинки и все так же в куртке и шапке прямиком на кухню идет. квартира все та же, что годы назад, только теперь отец с матерью большую комнату не занимают. зима тут каждый уголок знает, столько раз в гостях был, и ведет себя по-хозяйски. валера пытается на голове под шапкой хоть какой-то шрам или след рассмотреть - как-никак, зиме в голову стреляли. но ничего не видит. гостю предложить даже нечего. сладости в этом доме если и были, то съехали вместе с женой, а из выпечки остался только хлеб заветренный. зима не привередничает, пьет пустой чай. нитку от пакетика на палец мотает, чтобы перетянуло до онемения, а потом разматывает обратно. валера тоже молчит, не знает, с чего начать. хочет, чтобы вахит хотя бы за отсутствие молока в чае предъявил, как всегда делал, пошутил еще что-нибудь про негостеприимного туркина, лишь бы атмосферу разбавить. и сразу вспоминаются все письма, на которые так и не было ответа, но которые жизнь спасали. и которые до сих пор в коробке обувной под кроватью лежат грузом мертвым, в самые тяжелые дни одними мыслями о себе заставляют на стену лезть и выть. не отвечал, когда мог, а сейчас и хочется ответить - только прочитать некому. - хреново ты живешь, турбо. совсем как батя твой стал. вместе с зимой возвращается и старое прозвище. глупое, детское, рука об руку с шутками про десять секунд и жизнью, в которой все проще было. конечно хреново живет, а как иначе? никого у него не осталось. слова про отца без ножа режут, прямо в сердце бьют. но это правда. та, которую валера сам в себе принять не может и всячески игнорировать пытается. хочется как в старые добрые с кулаками наброситься, чтобы слова свои назад взял. но уже возраст не тот. да и время, когда все грубой силой решали, закончилось. - я скучал. непонятно, кто первый вслух произносит. кажется, как будто одновременно. вот оно, новое тысячелетие и новая, сука, искренность. уже можно честно о своих чувствах говорить и не бояться, что пидором обзовут. их вон по телеку крутят днем и ночью, даже на федеральных каналах, и ничего, все привычные. и лесбух еще этих малолетних, как там они пели? «очень сложно скрыть твои повадки»? хотя если и обзовут, то за дело - надюху-то валера правда никогда не любил. зима улыбается, пачку сигарет на стол кидает. старых совсем, таких, как раньше курили. - а как ты вообще?.. ну, то есть как ты тут? я на похоронах был и сам видел, как тебя в землю опускают. - я тоже много чего видел. звучит категорично настолько, что не хочется узнавать про это «много чего». некоторым вещам лучше оставаться тайнами, особенно если речь идет о смерти и том, что после нее. валера суеверным никогда не был, и с возрастом тоже ни во что не уверовал, но эту тему все равно обходит как можно дальше. а даже если зима и не умирал на самом деле, все равно его жизнь вряд ли сахаром была. иначе не пришлось бы инсценировать похороны. вторую зима из пачки не достает, не предлагает даже. валера по старой памяти дает возможность пару затяжек сделать и изо рта чужого сигарету забирает. руку свободную запускает в свои волосы рассеянно - уже давно не кудри, чтобы на станок не намотало, а ёжик с редкой проседью после тюрьмы. зима обратно сигарету забирает и за движениями руки следит. взгляд у него пустой совсем, хотя у валеры явно не лучше. все-таки, их обоих помотало нехило. - ладно, валер, пойдем. пора уже. идти куда-то валера не готов. нужно собраться сначала, взять сумку с документами обязательно. сейчас же время такое, что нельзя без паспорта на улицу выйти. а где паспорт, там и снилс, выписки банковские по кредитам на случай, если коллекторы подкараулят, свидетельство о расторжении брака еще обязательно. бюрократия сраная. зима в проходе в комнату замирает, к косяку дверному прислоняется и смотрит с улыбкой. всегда редко улыбался, особенно так искренне, но каждый раз особенным был. и каждый валере предназначался. нет, не валере - турбо. - не, это все тебе не нужно будет. - ты че, какой «не нужно»? я так до магазина без документов вышел, а меня тормознули и повязали. зима фыркает насмешливо. отталкивается плечом от дверного проема и к туркину подходит. в глаза ему всегда смотреть тяжело было - в первую очередь из-за того, что в них, кажется, ответ на все тайны вселенной найти можно. как будто вахит напрямую с космосом контачил, а башка лысая просто для того, чтобы сигналы принимать было проще. и каждый раз, когда валера ловил его взгляд, сам на мгновение в этот поток обмена информацией попадал. может, поэтому и пошел по пизде и крышей ехать начал - перегруз информацией. но сейчас в глазах зимы никаких космических сигналов нет, только один довольно приземленный. такой приземленный, что аж на пару метров вниз. - ты не понял. на фоне вахита валера, конечно, тот еще тупица. но не настолько, чтобы таких банальных вещей не понимать. в семнадцать, сидя на трубах теплотрассы, они обсуждали всё подряд. зима пусть и молчал обычно на сборах или отшучивался изредка, наедине очень любил разговаривать. обо всём, начиная от того, какая идиотская шапка на бабке у подъезда была, и заканчивая фундаментальными вопросами мироздания. рассуждал, есть ли жизнь после смерти - турбо надеялся, что нет - и как было бы круто умереть. когда ты уличный пацан, смерть с тобой всегда рядом идет, тот же ералаш тому прямое подтверждение. валера шутил, что хочет умереть лет в двадцать пять в перестрелке, как крутой бандит. зима говорил, что планирует дожить до тридцати и спиться, чтобы печень разорвало. тогда смешно было. сейчас тоже, но уже от того, как они судьбами обменялись. - ну и как тебе смерть в перестрелке? - да говно, если честно. дебильное у тебя желание было, валер. валера не знает, что делать, когда умираешь. у него такое впервые. самое обидное, что он еще и зиме проспорил - жизнь после смерти все-таки есть. иначе не объяснить, почему он сейчас стоит прямо перед своим распластавшимся на полу телом. и так по-дурацки со стороны на это смотреть, потому что зрелище жалкое. зима за руку берет, на запястье тонкие и холодные пальцы в кольцо смыкает, и тянет за собой в коридор. там на вешалке вместо заебавшей дутой куртки висит старая кожанка, которую они когда-то в москве у студентика отработали. валера на прощание в зеркало смотрится - он снова молодой, семнадцатилетний, когда вся жизнь еще впереди. он снова турбо. зима тоже в отражение заглядывает, пытается понять, что там такого интересного, и опять тянет за собой. - знаешь че, ваха? у тебя тоже желание хуйня. - это ты хуйня. с тебя пять рублей, кстати. проспорил. перед дверью зима останавливается, пропускает валеру вперед. видимо, какие-то правила жизни после смерти, тут тоже четко расписано, кто первый в хату входить должен, а кто выходить. как на зоне. турбо не боится, не нервничает - какая разница, что дальше, если зима с ним? и тянет руку к дверной ручке. - ты дебил? какие пять рублей, деноминация была вообще-то.