драбблы по лендерам

      Зендер 1:12 am       «Ты спишь?»       За окном тихонько воет ночь. Тихо шелестят пожелтевшие листья, свет фонаря пробивается сквозь окно в непроглядную тьму. Ему нужно ложиться спать пораньше: завтра работа. И он всё равно упрямо сидит за столом в полной темноте, не включая света, чтобы не перебить сон, и обеспокоенно стучит пальцем по дереву.       Он бы, может, и лёг спать, но просто не может. Не тогда, когда посреди ночи на телефон приходит сообщение «могу я к тебе заехать? Мне нужна помощь.», и ты просто не можешь сказать нет, потому что ему нужна помощь. Вот так и сидишь, ждёшь, надеясь, что это окажется каким-нибудь пустяком, и тогда он даже не будет злиться.       Потому что это Зендер. Это Зендер, брыкающийся на больничной койке потому, что он «уже итак свеж, как огурчик», «готов приступить к работе» и «нахер мне ваши больничные не сдались». Потому что это Зендер, который изобретёт вечный двигатель, лишь бы не просить кого-то прикрутить лампочку. Потому что это, блин, Зендер, и почему-то его сердце разрывается от тревоги и беспомощности каждый раз, когда он просит о помощи.       Люк врач. Люк не должен чувствовать себя таким беспомощным, когда кто-то в нём отчаянно нуждается. Потому что люди каждый божий день отчаянно в нём нуждаются. Потому что он ни разу в жизни не смотрел на своего пациента и мечтал больше никогда в жизни его не увидеть там, в пределах больницы. Потому что ему никогда не было настолько небезразлично.       Он не успевает утопиться в своих мыслях, как в дверях звучит тихий стук, заставляющий его подскочить с места. Он подходит к двери осторожно, заглядывая сперва в глазок, и только потом открывает двери, убедившись, что это Зендер.       — Привет, — Уикхем смущенно улыбается, прижимая ладонь к своему плечу. Люк хмурится: внимательно его осматривает, но в темноте почти ничего не видно, — я не разбудил тебя?       — Нет, — «да, но я не могу на тебя злиться», — что случилось?       Зендер проходит внутрь нехотя, осматривая помещение. Вообще-то он у Люка дома впервые. И знает его адрес только потому, что сам Люк настоял. Настоял, а Зендер просто не смог противиться, когда самому невероятно хотелось. Ну, впрочем, он неохотно попытался.       «Для хирурга довольно скудно,» — он осматривает помещение. Это совсем маленькая студия: кухня, едва-ли разделенная с гостинной одной столешницей и небольшой коридорчик. Наверное, в спальню и ванную, но Зендер как-то особо с этим не думает. В голове совсем туманно.       — Да я, — он опускается на диван, морщась, когда инстинктивно опирается об правую руку. Язык заплетается, — я... Люк...       Люк отзывается, так обеспокоенно сводит брови к переносице и почти подрывается, чтобы включить светильник, что Зендер просто не может не улыбнуться. Настолько, насколько сил хватает.       Потом оказывается, что Зендеру выстрелили в плечо – выстрел прошёл по касательной и застрял в мягких тканях. Его рука окрашена кровью, горячей и обжигающей, и его куртка промокла в ней почти насквозь. Стреляющего задержали – Уикхем задержал.       И в больницу, конечно же, дурак, не поехал.       — Почему? — Люк впервые, спустя много лет практики, сглатывает ком в горле. Его руки еле ощутимо трясутся, потому что отчего-то становится страшно, — едь туда сейчас же, идиот, чего ко мне приехал?       — Нет, — Зендер хмурится: его пальцы тоже дрожат, но Люк сомневается, что это по той же причине, — пожалуйста, просто зашей меня и я всё...       Уикхем выдыхается буквально спустя пару слов, обессиленно опуская голову вниз и пытаясь привести запутавшиеся мысли в порядок. Думать становится сложно, как и двигать языком – Люк становится одним огромным пятном, которое в мгновение ока исчезает с дивана, а потом в следующее же мгновение возвращается.       — Я вколю тебе обезболивающее, но ты, скорее всего, всё ещё будешь в сознании. Просто не смотри, договорились? — Петерсон садится обратно, ставит какой-то огромный ящик с целой кучей всего. Зендер ловит среди бегающих мыслей, что не хватает только детского наборчика хирурга. Хотя у Люка есть взрослый.       Уикхем вяло кивает, сильно прикусывая язык. Убирает руку с плеча и морщится от боли, когда Люк осторожно, едва-ли не с математической точностью снимает куртку и заворачивает рукав свитера до самого надплечья. Петерсон достаёт ватку и протирает кожу антисептиком вокруг, где-то ещё, крепко держа Зендера за руку. А после достаёт шприц и что-то туда вливает – Зендер брезгливо отворачивается, решая, что ему не так уж и важно увидеть, как это будет происходить.       В кожу впивается длинная иголка. Уикхем терпит легкий дискомфорт, думая о том, что это явно не самый худший момент, который ему предстоит пережить.       Спустя время боль немного отступает: становится легче думать. Глаза лучше фокусируются на обстановке вокруг, а ещё дышать старовится проще – открытое окно Зендер замечает чуть позже. Он краем глаза цепляется за спринцовку – интересно, у Люка и правда весь набор из больницы есть тут, дома? – и ему становится интересно.       Люк снимает пинцет с какого-то бинта, который Зендер не очень-то разобрал, и им же раздвигает рванные края кожи в стороны, засовывая внутрь спринцовку. Думать становиться чуть сложнее, снова, после короткого прояснения – он видит, как внутрь спринцовки вливается его собственная кровь, и ему не столько противно от её вида, сколько от осознания, что эта кровь его.       Зендер видел кровь. Зендер видел трупы, разъебанные в мясо, видел конечности изнутри, видел, видел, видел. Но это всегда был не он. Это были люди, которых он никогда в жизни не видел, которых максимум видел на фотографиях в документации дела и новостях, пропитанных ложью – только лица всегда там были настоящими. Зендер, черт возьми, детектив. Детектив, рвущий жопу, чтобы доработаться до лейтенанта, и ненавидящий больницы – на нём шрамов больше, чем на всем полицейском отделении разом взятом, на нём тысячу ран и медленно заживающих синяков. Зендер не может пойти в больницу, потому что иначе лейтенант ему не светит – потому что Зендер выберет сдохнуть, чем всю жизнь просидеть детективом и нихера не сделать.       И он впервые действительно выбрал сдохнуть. И сейчас смотрел на то, как Люк убирает пинцет в сторону. Сейчас он стонет от боли, но двигаться сил нет; потому что никакое обезболивающее, пока он в сознании, никогда в жизни не сможет притупить то, как больно, когда Люк засовывает внутрь его открытой раны палец и ковыряется там, блядь, ковыряется и ковыряется, собирая мелкие капли крови и мучительно долго пытаясь нащупать пулю. Зендеру так, бляха, больно – ему кажется, словно ему в руку засунули тысячи маленьких мин, каждая из которых взрывается кровавым мессивом, когда Петерсон их задевает. Ему кажется, словно ему в руку вставили шампур и сейчас приготовят из него шашлык, потому что у него уже даже нет сил кричать от боли. Он уже, блядь, один большой и недожаренный шашлык.       Зендер облегченно, дрожаще простанывает, когда Люк наконец-то перестаёт его мучать. Но теперь он ощущает дыру в себе ещё лучше – притупленно ощущает обоженные мышцы и разорванные ткани, видит кровь на перчатках, свою собственную, обжигающе красную. Зендера мутит аж до тошноты и он прикрывает глаза, пытаясь держать падающую голову свободной рукой. Получается плохо.       Люк раздвигает края раны пальцами, а Зендеру кажется, словно разрывает его на части. Снова лезет внутрь пинцетом, снова ковыряется там, заставляя Уикхема дрожаще глотнуть – но всё, что получается, это еле-еле не захлебнуться, когда слюна не лезет в горло, застрявая там невыносимым комом.       — Дыши, — Зендеру хочется сказать «я, сука, пытаюсь», но он всё слышит через толстый слой ваты, застрявший в ушах, и у него выходит только приоткрыть губы, как выброшенная на берег рыба пытаясь глотнуть кислорода.       Когда Зендер в следующий раз открывает глаза, то видит, как Петерсон бросает вытащенную пулю в банку, и больше не может оторвать от неё взгляда.       Люк, зачем-то, лезет ему к нему в рану пинцетом снова. Достаёт оттуда куски ткани, которые затолкала пуля, кожанной куртки – Зендера начинает тошнить просто от мысли, что это всё было внутри него, и он не может закрыть глаза. Просто смотрит на пулю, ставшую похожей на неряшливую, металическую розу. Смотрит и думает о чем-то, сам не в силах понять о чём.       Когда кожу неприятно, сквозь толстую пелену обезболивающего печёт, стоит Люку в очередной раз промыть рану, Зендеру это кажется настоящим блаженством. Потом остаётся только ноющая, бьющая по вискам боль, льющаяся по его венам, словно застрявший там метал; Люк промывает его рану водой, прежде чем достать стерильную повязку и наклеить поверх. Она сразу пропитывается каплями крови, но Зендеру уже становится всё равно. Ему, в общем-то, просто становится всё равно.       — Зендер? — он явно слышит не с первого раза, глупо пялясь в никуда, пока Люк обеспокоенно поджимает губы. Он сделал всё, что мог в данной ситуации. И всё одно мог бы настоять на том, чтобы Уикхем поехал в больницу, ибо это не хирургическое отделение: это просто гостинная его скудненькой квартиры, в которой есть только целый набор хирургических инструментов, лекарств и обезболивающих, — Зендер.       Уикхем растерянно хлопает глазами, запоздало поворачиваясь в его сторону. И Люк просто не может, почему-то, сказать ему это, глядя в его барвинкового цвета глаза. Просто застывает и обессилено опускает плечи, пытаясь разглядеть в них хотя бы каплю осознанности.       — Повезло, что крупные сосуды не задело, — Люк опускает взгляд на его плечо, пока Зендер вяло кивает, — кости целы, насколько я понимаю. Но без рентгена не могу точно сказать.       Зендер отрицательно качает головой.       — Спасибо, — Люк мягко надавливает на его плечи, сперва укладывает на спинку дивана. А после, какое-то время подумав, помогает ему лечь на спину, поднимаясь, чтобы дать ему места, — я могу идти домой?..       — Шутишь? — Люк хмурится: выражение лица у него явно не весёлое, хотя Зендер всё равно находит его милым, — либо едешь в больницу, либо остаёшься тут. Мало того, что ты всё ещё под действием обезболивающего, так ты ещё и с дырой в руке. Никаких домой.       Зендер, почему-то, смеётся, слабо улыбаясь. И Люк не может не растеряться, озадаченно хлопает ресницами – а Зендер еле заметно щурится, смотря на него с теплой улыбкой и думая. Думая, что очень даже мог бы сказать «хорошо, мам», но у него совсем нет на это сил.       — Не ложись на эту руку, хорошо? Лучше полежи на спине, — Зендер кивает, уже сам теряясь, когда Люк заправляет пряди его волос и касается лба рукой. Но, почему-то, его мгновенно клонит в сон, и он уже почти не слышит, что Люк говорит. Мгновенно выключается, просто на секунду прикрыв глаза, уже не видя, как Петерсон обеспокоенно его осматривает.       Люк опускается на пол рядом, тяжело вздыхает, зарываясь руками в свои волосы. Его сердце стучит, отбивая чечетку по ребрам, заставляя его сдавленно взглотнуть.       Он не может больше помогать. Он не может быть врачом, хладнокровным хирургом, который делает все, чтобы спасти жизни. Не тогда, когда это Зендер. Не тогда, когда ему ужасно сильно не всё равно. Не тогда, когда его руки трясутся просто от мысли, что всё могло быть хуже.       Он поднимает взгляд, смотря на лежащее на кровати тело. Его живот медленно, размеренно вздымается, здоровая рука лежит на нём, голова щекой лежит на подушке – Люк не может отвести от него взгляда, не может не анализировать всё это, просто не может не следить за тем, как дышит в нём жизнь. Следит до самого утра, боясь пропустить момент, когда она перестанет. Боясь не оказаться рядом вовремя. Боясь допустить то, чего поклялся себе не допускать.       Правда, он уже допустил. Уже допустил себя к Уикхему, разрешил ему приехать, даже когда пообещал себе больше никогда его не принимать. Допустил свои чувства к его слегка кудрявым, темно-фиолетового цвета волосам, к его слегка дрожащим во сне ресницам – допустил и больше не смог себя от него оттянуть.       Зендер никогда не узнает, как он всю ночь сидел рядом с диваном, не смыкая глаз, иногда разрешая себе коснуться его волос: мокрых и немного грязных после работы, но его. И это всё не имело значения, пока он лежал тут, живой, размеренно дышал и сквозь сон хмурился, когда Люк в очередной раз касался его лба, чтобы проверить температуру.       А может и узнает. Это было не так уж и важно. Не до тех пор, пока он был тут, рядом, живой.       В следующий раз Люк обязательно ему откажет. Отправит его сразу в больницу и даже выслушивать не станет, почему он не поехал туда в первую очередь.       Хотя он знает, что станет.