Февральская ночь

Когда в ледяную февральскую ночь Сигма стоит на улице посреди суровой снежной метели, что была как-то слишком неестественна для японского климата, его находят. Его отогревают, тихо спрашивают, все ли хорошо. А Сигма будто в совсем другом мире, на слова не отвечает. Его трясут слегка, снова спрашивают, на этот раз с явным волнением в голосе. А он всё ещё не отвечает, чем не на шутку пугает своего "спасителя". Ему что-то дают в руки, похожее на кружку с чем-то горячим. Он отпивает. Какао...? Его глаза почему-то напрочь отказываются видеть, перед ним словно мутное марево... Густой туман, через который ничего не видно, лишь разноцветные пятна и силуэты. И только потом Сигма понимает, что это пелена слёз. Горячих и горьких слёз, текущих вниз по его раскрасневшимся от холода щекам. — Нет, мне не хорошо, – до ужаса тихо признаётся он, а его грудь словно безжалостно сжимают стальными тисками. Голос почти надламывается. Сигма случайно всхлипывает, не получается толком вдохнуть. Они сидели в квартире, в ночном полумраке раскрашивали друг другу лица, обнажались и выразительно читали стихи. Тихо, едва слышно играло на фоне старое Гоголевское радио, по станции проигрывалось Лебединое Озеро, ведь Николай классику очень любит. И Сигма теперь тоже. Как же им хорошо вместе. — Что произошло? Почему ты был на улице в такую погоду? – когда Сигма рукавами вытирает слёзы, он различает стоящего перед ним. Накаджима Ацуши...? И за ним стоит Дазай, наблюдает из угла с мрачным выражением лица. Он... где? Осмотревшись, он смутно понимает, что он в штабе Вооружённого Детективного Агентства. Наверное он был где-то рядом, пока бездумно шёл вперед, погружённый в собственные мысли... Видимо, сама судьба привела его сюда. Или подсознание? Он искал укрытия, помощи... Хотел быть рядом с кем-то, с кем угодно, лишь бы не сидеть в пустой квартире одному. Николай громко и радостно смеётся и вытягивает руки, с явным нетерпением открывает книгу, меж страниц которой сухие цветы... Маленькие белые ромашки и фиолетовые колокольчики. Он очень-очень ждал, когда этот маленький гербарий будет готов. Порой, он словно ребёнок. Сигма нежно улыбается и склоняет голову в сторону. — Это мы с тобой. Я - ромашка, а ты - колокольчик. Подходит, как думаешь? — И правда, Коля... Очень подходит! — Мне больно... Больно... – кроме этого слова больше ничего не выходит сказать, стоило только подумать о нём, как слёзы хлынули новым потоком из-за воспоминаний, что разрушительным цунами обрушились на него. — Где больно? Ты ранен?! – тут же спрашивает Ацуши, в панике осматривая Сигму. Какой же он добрый... Чистый душой. Но почему-то от этого только сильнее хочется плакать навзрыд. Горло саднит, воздух вдыхается только отрывочно и то, с трудом. Дазай почти сразу же выводит Ацуши, говорит, что сам разберётся с Сигмой и сам ему поможет. Осаму Дазай... Они не виделись довольно долго, где-то с момента как вместе покинули тюрьму Мерсо. У Сигмы были дела в Небесном Казино, которое каким-то чудом осталось при нём, управляющего ждали все сотрудники. Это был его дом. А ещё Николай. Он тоже как дом, уютный и тёплый. Комфортный и светлый... И покидать свой дом Сигма не намеривался, до этой холодной ночи. — Хочу летать, словно птицы в небесах! Они так свободны... Иногда так и хочется... – мысль Николай не заканчивает, а Сигме отчего-то становится очень тревожно на сердце. — Хочется чего? – осторожно спрашивает он, неуверенно поднимая взгляд на любимого. — Конечно же тоже стать свободным, что за вопросы, Дзвіночок?! – Гоголь улыбается так ярко, радостно и хватает Сигму за руки, крепко сжимая его ладони в своих. Дзвіночок, такое нежное и ласковое прозвище, звучит сладко... Как шоколадное печенье, Сигмино любимое. Николай сказал, что это "колокольчик" на украинском, его родном языке. Сигма не в силах сдержать улыбки смотря на Гоголя, никогда не может. Как можно не улыбаться, смотря на такое чудо в перьях? Но тревога не уходит. Почему? Дазай не спрашивает его, что произошло, сначала лишь молчит. Наверное, он уже всё сам понял, ещё в момент когда Ацуши завёл в здание Сигму, на котором лица не было. Затем Осаму медленно подходит, кладёт руку на волосы управляющего казино и понимающе смотрит на него, осторожно поглаживая двуцветные пряди. Так осторожно, словно Сигма был цветком, способным рассыпаться даже от нежнейшего прикосновения. Взгляд серых глаз Сигмы медленно и неуверенно поднимается вверх, чтобы посмотреть на Дазая. Больно. Всё напоминает о нём. "Откуда такая нежность, И что с нею делать, отрок Лукавый, певец захожий, С ресницами — нет длинней?" Гоголь очень любил стихи Марины Цветаевой, читал их тихим голосом почти каждый вечер Сигме, пока они вместе лежали в кровати и старались уснуть. А Сигма, даже будучи поклонником лишь Маяковских стихов, сильно полюбил и Цветаеву, ведь так хотелось слышать и слышать вновь эти строки, и лишь бы из любимых уст. Он любил слушать стихи, слушать рассказы о жизни поэтов, слушать о том, что произошло за день. Просто любил Николая. И всё, что с ним было связано. — Он... Правда так с тобой поступил? – наконец-то спрашивает Дазай, больше не в силах смотреть в Сигмины серые глаза, что сейчас напоминали не блестящее серебро, а мрачное и пасмурное небо, полное печали, — Слушай, давай я принесу тебе успокоительное? Сейчас вернусь. Дазай уходит. А Сигма, вновь оказавшись один, погружается в воспоминания, снова и снова, всё глубже и глубже, не в силах даже сопротивляться бесконечному потоку. А может он даже не хочет? Пустая квартира. Раннее и холодное февральское утро, ещё толком не рассвело, люди наверное только-только выходят на работу... Резкие крики с улицы будят Сигму. Никого рядом нет, место возле Сигмы уже холодное. Лежит записка на тумбочке. Окно открыто в зиму...? Сердце замирает и падает в пропасть, а руки ужасно трясутся от тревожности. Он сглатывает вязкую слюну, а затем медленно подходит к открытому окну и смотрит вниз. Умоляю, умоляю, умоляю, только не... Тело. Мёртвое тело на асфальте и вокруг толпа людей. К горлу тут же подходит ком, а ноги предательски подкашиваются, чуть ли не заставляя Сигму рухнуть на пол. Тонкие пальцы слабо хватаются за подоконник, едва удерживают его. "Прости, мой Дзвіночок. Мне нужна была свобода." Ноги в очередной его сами ведут куда-то, он снова не понимает, что делает, он снова в трансе, вновь в каком-то туманном забвении, все повторяется. И в себя Сигма приходит лишь в самый последний момент, когда делает свой последний шаг вперёд. — Я наконец-то лечу... И тоже буду свободен. Вниз, с крыши. Сердце замерло вновь. Ветер громко свистит в ушах, он летит сквозь бурный поток снежных хлопьев. Противный хруст сломанных костей. И долгожданная тишина. "Мне тоже нужна свобода, Коля."