The tale of the sad love

Зима 2007 особенно холодна и бесприютна. А ещё этим вечером непременно должно случиться что-то ужасное. Для Ынтак это ясно как день, несмотря на то, что сегодня ее день рождения. Сегодня так же день рождения и у её одноклассницы Нам Джиа. Однако этот день не сулит ничего хорошего для них обеих. «Упущенная душа» — так её называют все призраки в округе, шепчутся пугающе, сторонятся её, но Ынтак не обижается. В конце-концов, кто-то вообще призраков не видит. Так ей ли жаловаться? Каждый свой день рождения Ынтак загадывает одно и то же желание, и каждый раз оно не сбывается. Всё так же ярко сияет на её шее странная метка, всё так же избегают её и дети в школе, и призраки. Может, дело в том, что вместо того, чтобы купить кремовый сладкий торт, омма снова и снова готовит этот рисовый пирог? Или же это Ынтак так кем-то проклята с самого своего рождения?.. Как бы то ни было, возвращаясь сегодня вечером домой, девочка неимоверна горда своей пятеркой по английскому. По крайней мере, мама может гордиться тем, что у её дочки всегда отличные отметки в табеле, а в рейтингах успеваемости класса у Джи Ынтак извечно лидирующие позиции. Второй класс начальной школы девочка окончит круглой отличницей. Джи Ынтак не сразу понимает, что что-то не так. Мама просит её самой взять торт и зажечь свечи, мягко улыбается, когда дочка рассказывает про свои успехи в школе. Однако… у омма нету тени, и когда Ынтак осознаёт этот факт, не остаётся никаких сил остановить этот поток слез. Все поручения матери девочка выполняет беспрекословно. А потом к дому подходит эта хальмони с салатом, а двое мужчин в чёрных шляпах неподалёку от дома выглядят особенно опасно. — Хальмони, — шепчет девчушка. — Они… они пришли за мной?.. — Старый лис, соображай быстрее, — обращается меж тем один из тех в шляпе к своему напарнику. Последний лишь глаза закатывает, после чего решительным шагом направляется к Ынтак. — Упущенная душа, — говорит он без единого намёка на снисхождение к недавней утрате девочки. — Не притворяйся, что не видишь нас. — Ой, шарф забыла дома, — бормочет самой себе девочка. — Мама на небесах очень сильно расстроится, если увидит, пойду скорее возьму из дома… — Твой шарф у тебя на шее, пабо-я, — грубо одергивает её мужчина, хватая Ынтак за локоть и невольно хмурясь, словно любого рода прикосновения способны причинить ему нестерпимую боль. Хальмони стоит в стороне и, немного сведя брови к переносице, смотрит на рыжего мужчину в шляпе, словно однажды они с ним были знакомы, и как-то она по особому близка к тому, чтобы принять сейчас иное обличье. — Не может быть, — срывается с ее уст. — В самом деле… Ён-а. Само собой этот тихий шёпот не слышен никому, а пожилая женщина исчезает в вихре незнакомой магии, переносясь в места, куда нет ходу живым людям, к одной своей старой знакомой. Жнец же, не снимая шляпы, глядит на девочку, прежде чем произнести: — Ты… хочешь, чтобы тебя удочерил хороший человек? — Хороший… человек? — Ынтак словно не сразу осознаёт, что именно ей сказали. — То есть… вы меня не заберёте с собой к своему начальству? Рыжий в шляпе оборачивается к своему напарнику. Тот лишь головой качает, признавая за коллегой право принятия решений на этот вечер. — Нет, — произносит, наконец, жнец. — Не заберу. И я в самом деле знаю одного человека, который мог бы удочерить двух сирот. Двух сирот?.. Двух?.. Мысли в голове Джи Ынтак совершенно путаются, ведь совершенно неясно, кто же эта таинственная вторая. *** Одиночество пустой квартиры Ку Синджу совершенно не тяготит. Этот старый лис умеет вести холостяцкий образ жизни. А та, которую полюбит его лисье сердце… он её ещё встретит однажды. Но точно не сегодня. И не завтра. Напевая себе под нос, Синджу сливает воду с лапши, после чего вываливает на сковороду бекон и стручковый горох в сливочном соусе. Наверное, нужно будет потом с утра отнести часть приготовленного Ён-ниму. Господин за эти века так и не научился сносно готовить. Вообще, Синджу считает хорошим знаком, что вот уж как несколько десятилетий Ли Ён прекрасно обходится без опиума и даже почти не ощущает болезненность ломки, хотя… В Ёне всё же есть что-то нездоровое. Когда он вспоминает этого другого Ли Ёна, однажды приходившего из будущего, а потом канувшего в небытие, Синджу кажется, что его господин говорит о самом себе. Эта спутанность сознания, неясность видений… Ку Синджу даже решил получить медицинское образование, чтобы чуть получше разбираться во всяких таких вещах. И всё равно — без толку. Из положительных моментов, стоит отметить, что по своей драгоценной Аым его господин больше не страдает. Зато каким задумчивым сделался Ли Ён, когда Синджу рассказал ему, что Ран и та русалка расстались. Словно бы камень с души девятихвостого упал тяжёлый. Право, Ку Синджу уже начинал подозревать Ли Ёна в ревности и даже специально занялся изучением трудов господина Фрейда, чтобы как-то проанализировать состояние Ён-нима. И ведь правда, Ли Ён словно влюбился, а потом ревновал, сам того не подозревая. А впрочем… Таймер сработал, и Синджу спешит на кухню доставать из духовки острые куриные крылышки. Ли Ран, Синджу слышал, уехал путешествовать то ли по Китайской равнине, то до по Сибири. Без документов, само собой. Да и кто спрашивать их будет у одного из тех самых девятихвостых, которые самого отъявленного шулера вокруг коготка своего обвести способны. Теперь господин Ён вообще запустил себя. Не ест нормально, спит как придётся, вообще доводит себя до совершенного изнеможения. Уж лучше бы по Аым своей страдать продолжил — меньше проблем было бы. А ещё… сознание его до такой степени расщеплено, что в этом диссоциативном расстройстве проглядывают черты раскола души. Впрочем, раскол души исцеляется весьма просто. Главное — найти потерявшуюся часть. Когда в дверь стучат, Синджу вздрагивает, чуть не роняя блюдо с ароматным острым мясом, только что вынутым из духовки. Благо, ловкости этому лису не занимать. Так что курица остаётся на месте, а Синджу, освободив руки, спешит в прихожую открывать дверь незваным полуночным гостям. И каково же его удивление, когда на пороге обнаруживается пара мужчин наружности тёмных жнецов, держащих за плечи двух девиц малолетнего возраста. Этого Ку что, хотят сделать соучастником преступления?! *** — Ку Синджу, — обращается к нему один из жнецов. — Эти две упущенные души очень ценные. Нельзя, чтобы кто-то им навредил. — Документы, — прерывает своего коллегу второй носитель чёрной шляпы, вынимая из небольшого дипломата планшет с заявлением на опекунство. — Всё уже оформлено, нужна только твоя подпись. Все ещё немного растерянно, Синджу оставляет подпись внизу всех бумаг, возвращая документы черношляпникам. — Девочек зовут Джи Ынтак и Нам Джиа, ты будешь их опекуном с сегодняшнего дня, — продолжает первый жнец, встряхнув своими огненно-рыжими волосами. Принюхивается к запаху в квартире и тут же подмечает: — Покормить их можешь прямо сейчас, твоим новым подопечным пришлось немало вынести за последние сутки. А мы с Цветочком пойдем… — на этой фразе второй жнец закатывает глаза, явно не пребывая в восторге от очередного упоминания своей глупой клички. Рыжий же спохватывается, вынимает из кармана визитную карточку забавного оформления со всякими чашками-чайниками на полях. — Вот мой номер телефона, но лучше не звонить без надобности. И ещё, — вспоминает, почти уже покинув квартиру, — лишние подробности своему господину лучше не сообщай. И жнецы уходят, оставляя новоиспеченных падчериц и их опекуна в квартире, наполненной ароматными запахами испечённого острого мяса и яичной лапши. *** Тем временем в поместье Привратницы Загробного Мира царит полумрак, не мешающий, впрочем, Талуипе работать так же эффективно, как и при свете дня. — Аищ, иди ты к черту! — резко произносит она своему телефонному собеседнику и сбрасывает трубку. — Нет, вы только его послушайте, — жалуется женщина пустоте своего рабочего кабинета. — Не могла бы ли я дать ему точные координаты его младшего сводного братца? Я что им нянька — за каждым следить? Может, мне ещё отчитываться перед этим лисом, что Ли Ран ел на завтрак, обед и ужин, с кем разговаривал и кому сколько раз руку пожимал? А не слишком ли много он хочет? Сам расщепил сознание, потерял кусок души, а главной проблемой считает порывы своего сердца! Вот же пабо-я!.. В этот миг дверь кабинета тихонько приоткрывается и брюнетка в алом брючном костюме возникает на пороге. — Ох, сестрёнка опять завалила себя работой по самое горло! — прицокнув язычком, сетует новоприбывшая. — Неужели и для меня минутки свободной не найдётся? — Уже освободилась. Этот назойливый идиот, надеюсь, лёг наконец спать после очередной бессонной недели, полной безумных попыток выйти на след возлюбленного своего сердца! — фыркает Талуипа, поднимаясь из-за стола и направляясь к высокому шкапу с стеклянными дверцами и вынимая оттуда стеклянную бутыль хорошего соджу. — Выпьешь со мной? — Конечно, — ответствует брюнетка, усаживаясь за стол, ожидая, пока Талуипа разольёт алкоголь по бокалам. — А ты как поживаешь? Слышала вы с братцем своим очередную заварушку с упущенными душами устроили? — отпивая из своего стакана, спрашивает Талуипа у своей сотрапезницы. — Куда уж без этого, — хмыкает та. — Скажу тебе больше, в нашу маленькую игру вмешалась уже парочка тёмных жнецов и целый токкэби. — Токкэби? Всё ещё тянет свою лямку под этим солнцем? — искренне удивляется Привратница. — Куда денется, — пожимает плечами черноволосая. — Такая уж у него судьба. Вечная жизнь и вечное одиночество. Хотя… один из жнецов преинтереснейший субъект. Не поверишь, наверно, но он может видеть меч токкэби. — Думаешь, — после очередного глотка алкоголя уточняет Талуипа. — Думаешь, он и окажется той самой невестой, которая положит конец многовековым страданиям Ким Шина? — Кто знает, — пожимает плечами брюнетка. — Там ведь тоже не один исход. У них всегда остаётся право выбора… По крайней мере так любит говорить брат. — А что думаешь ты относительно этого всего? — немножко театрально обводит рукой «это всё» Талуипа. — Я? — переспрашивает вторая женщина. — Не знаю… эти упущенные души… с ними трудно не считаться… Кстати… один из жнецов… рыжий такой… ты не следила за ним своим зрением, а, сестричка?.. Талуипа хмурится, всматривается вдаль, а потом луч просветления сглаживает хмурость ее лица. — Не может быть… — шепчет она. — Ага, — кивает брюнетка. — Вот и я о том же. Стоит твоему девятихвостому и о целостности души своей подумать…