Регрессия к смерти

Каменный пол невообразимо холоден, словно лëд на затянувшейся речке. Сырой воздух подземелья тянул за собой запах застоявшейся плесени и жжённого масла из горящего у входа факела. Туман, мягко покрывающий половину метра от пола, то скрывал за собой, то внезапно открывал перед пленником давно уж истлевшие тела прошлых жертв, их отсырелые, пожелтевшие старые кости и поломанные всякими разнообразными способами черепа, которые постоянно будто б норовили заглянуть поглубже в твою грешную душу пустыми глазницами. Они будто б желали сказать что-то важное сжатыми до скрежета червивых зубов челюстями. Подумать только, этот жалкий интерьер был когда-то частью человечества. Теперь же лежат умершие люди здесь, в этой общей гробнице для их не упокоенных и пока ещё живых душ. Если верить хотя бы одному преданию о призраках, шастающих по белу свету как олицетворение всех их тяготящих земных дел, которые выполнить будет если не совершенно невозможно, то точно уж непросто, то в этом бы месте и продохнуть бы спокойно было нельзя без боязни подселения через нос или рот какой-нибудь заблудшей много веков назад души. Шарму добавляли не снятые со скелетов кандалы и цепи, за которые некоторые из них и были подвешены к относительно высокому потолку в неестественных позах. Многолетняя пыль покрыла стоящие просто так посреди подземелья гильотины с отупевшими лезвиями и каплями крови, что навсегда уж въелись в металл. Давно не точенные проржавевшие топоры, катаны, кинжалы, ножи и бог весть что ещё были развешены по стенам темницы, состоящим из старого позеленелого камня. Казалось, что в атмосфере сего помещения с давних времён и уже навечно поселился мёртвый смрад, который ни с чем не приходилось путать. Дышать этим зловонием новому пленнику досталось уже больше полутора суток. Конечности ослабли. Не представлялось возможным даже немного двинуться в сторону. Рук он практически не чувствовал. Стабильное кровообращение в зацепленных куда-то в полутора метрах над землёй наручниках было очень сложно. Наручники звенели тяжёлыми цепями, вдетыми в петли, что были наглухо приваренными к камню. Металл ожогами врезался в раздражëнную кожу. Ужасно саднила голень, к которой прикована была массивная, обшарпанная временем колодка. От холода на твёрдом камне спасал лишь небольшой клочок сена, заботливо подложенный на пол под наручниками. Ослабело он поднял голову и отвёл в сторону, дабы лучше осмотреть место его заточения. Приступ тошноты вызвало валяющееся не так далеко, в уголке между прилегающей стеной, полуразложившееся тело какого-то мелкого животного. Вероятно, крысы. Вот от кого тут на самом деле запах мертвечины. Не от скелетов и черепов, которые, умерев и иссохнув, провели здесь времени намного больше, чем бедный серенький труп, лежащий лапами вверх и в голодной муке смерти скрутивший когти. Удивительно, как его не съели сородичи. Наверное, последней крысой оставался. За деревянной массивной дверью послышались приглушëнные шаги, спускающиеся вниз по винтовой лестнице. «Обо мне наконец вспомнили», – подумал пленник, усмехаясь про себя. Дверь открылась. Широкая полоска света от прыгающего и извивающегося пламени ещё одного факела резанула полумрак, озаряя дорогу пришедшему в темницу человеку, одетому в длинный чёрный плащ поверх делового костюма. Его тёмные кудрявые волосы и тёмные глаза блеснули в свете факела коричневым цветом. — О, кого я вижу! Фёдор Достоевский! Величайший эспер всех времён. Обладающий до сих пор никому неизвестной способностью. В данный момент пойман и находится прикованным в одном из подземелий портовой мафии. Как же я рад тебя видеть, старый знакомый! – говорил фальшиво-приветливо человек, вальяжно вышагивающий и отчëтливо стучавший каблуками туфель по грязному каменному полу. — Сколько лет, сколько зим, Дадзай-кун, – хрипло и еле слышно проговорил названный Фёдор и тотчас закашлялся от попавшего в большом количестве в пересохшее горло воздуха. — Да уж, давненько не видались, – Дадзай Осаму присел на корточки перед пленным, чуть подтянув при этом чёрные штаны. – Не думал, что встретимся в подобной романтической обстановке, – сказал он и, протянув руку вперёд, цепкими пальцами взял за длинноватые чёрные волосы Достоевского, грубо оттянув назад голову. Подцепил второй рукой стоящий неподалёку кувшин с водой и преподнёс его к чуть раскрытым губам пленника. Обычная вода обжигала, словно лава. Однако после неё действительно стало легче как дышать, так и говорить. — Не думал, что ты всё ещё на них работаешь, – дерзко изъявил Фёдор. – Бывших мафиози не бывает, да, Осаму? Осаму чуть сильнее сжал его волосы. — Вообще-то мне поручено тебя убить, – шатен безразлично махнул ладонью, мол, обычное дело. — О, так тебе ещё и поручено? – издевательски сузил он красные, цвета крови, глаза. – А как же слушок о том, что Дадзай Осаму может запросто свергнуть босса? Неужто этот неудачник Мори оказался сильнее тебя? Дадзай, жутко улыбаясь, наклонился ближе к его лицу и с силой сжал его подбородок, дабы ни в коем случае не смел отворачиваться. — Только мазохисты дразнят палача, будучи приговорёнными, знал это? — Только ненормальный принесёт в темницу лубрикант. Осаму коварно усмехнулся и показательно достал тюбик из кармана. — Но ты ведёшь себя не хорошо, ты этого не заслуживаешь, – дублируя издевателький тон, протянул он и отложил смазку подальше на каменный пол. — Что за пошлости, Дадзай, – скривился Достоевский. – Раньше ты был более оригинален. — Раньше прошло, как видишь, – Осаму отведённым взглядом напомнил о месте их пребывания. – Теперь, увы, мы – это бывшие любовники, в силу обстоятельств вынужденные быть смертельными врагами. Так давай же друг друга ненавидеть по полной! Разве тебя не завораживает эта идея? – он наклонился ближе, в больном энтузиазме скроив ещё более ужасающую улыбку. – Кстати говоря, – он, так и не получив ответа, секунду порылся в нагрудном кармане, доставая оттуда маленькую капсулу, – я недавно разработал в лаборатории всесильную таблетку, которая позволяет выпившему её умереть сразу и безболезненно. Думал оставить её на какой-нибудь прекрасный день. Ну, а чем, собственно, день не прекрасный? – Дадзай убрал капсулу обратно. Фёдор во всë время монолога не то что ни слова не проронил, даже отрешëнное выражение лица не поменял. — А я всё думал, чего это со мной церемонятся, – Достоевский усмехнулся, – а оказывается, что ты просто хочешь совместно сдохнуть. Осаму ответил такой же усмешкой. — Да, видишь, какой я добрый, даже принёс тебе кувшин с водой, пока ты был без сознания, – он небрежно указал в сторону старой, но чистой посудины. Брюнет на то лишь, прилагая усилия, подëргал короткими цепями, что были накрепко сварены с одной стороны с наручниками, а с другой со стеной. Этим действием он иронично замечал: «Спасибо, но услугой воспользоваться не пришлось». Дадзай сделал крайне удивлённую мину, мол, первый раз вижу эти наручники, ничё не знаю. Сие лицедейство, однако, закончилось вполне серьёзно: — У меня нет ключа. Могу только разрубить, – и он с деловитым видом поднялся, отряхнулся от налипшей на безупречный костюм пыли и стал бродить по периметру подземелья, то и дело на ходу схватывая все, какие только видел, режущие предметы и сваливал их на пол рядом с пленником. — Антисанитария, Дадзай, – напомнил простые истины Фёдор, когда, нагулявшись по темнице, тот с каким-то изогнутым ножом в руках вновь уселся рядом, уже не на корточки, а на колени, плюя на испорченные брюки. — А санитария мёртвым ни к чему, – он навис над Достоевским, ножом надавливая на щёку. Тупое лезвие лишь при очень сильном нажатии наконец-то показало каплю крови. Которую тут же слизнул юркий язык Осаму. Недолго думая он продолжил орудовать этим ножом вдоль по телу Фёдора, разрезая и так порванную одежду и касаясь кожи так, чтобы, не сильно вредя тканям, выступила лёгкая дорожка крови. Шатен последний раз взглянул на это явное безразличие ко всему происходящему, выраженное на лице его заключённого, и, доходя до степени жаждущего свежей крови вампира, стал слизывать кровяные капли, спускаясь ниже и ниже, к последнему штриху, выведенному им где-то сбоку у тазовой кости. Внезапно горячий язык сменился острыми зубами, так и впившимися в законченный на том же месте разрез. Осаму с наслаждением почувствовал, как дрогнуло под ним тело и как напряглись мышцы. — Тебе правда нравятся такие пустяки? – говорил Дадзай, зализывая место укуса. Достоевский показательно громко дëрнул цепями. — Ах, да! Забыл, прошу прощения, – шатен, оторвавшись от своего увлекательного занятия, подтянул к себе топор. Такой, который в случае чего сам бы не развалился от удара. Блеснуло заржавевшее лезвие, отражая оранжевый свет факелов. С глухим звуком оно ударило по вдруг оказавшимся хрупким железным кольцам. Цепи грустно звякнули напоследок. Руки, совсем обессиленные, упали вниз, как неживые. Наручники всё ещё сковывали запястья, но теперь в них хотя бы будет поступать кровь в достаточном количестве. Дадзай, отбросив на время топор, успешно справившийся со своей задачей, мягко положил ладонь на совсем холодные, ледяные пальцы. Достоевский, наблюдая за этим жестом, абсолютно ничего не почувствовал, когда к нему прикоснулись. Более того, Достоевский не чувствовал и самих рук. Это обстоятельство сыграло с ним злую шутку: каким-то незаметным образом перевёрнутый на четвереньки Фёдор не смог удержаться на дрожащих, словно листы осины, руках, и свалился передней частью на пол, больно ударившись подбородком о камень. Внезапно навалившийся сверху Осаму сладко-пресладко прошептал пленному на ухо: «Настолько слаб?» На что тот не счёл нужным отвечать и просто усмехнулся, пряча в камне демоническую улыбку. — Как насчёт секса в условиях антуража типичного подземелья? – спросил Дадзай так, будто ответ его оппонента мог бы что-то поменять. — Ты ненормальный фетишист, – приглушëнно рассмеялся Достоевский, чувствуя, как Осаму бесцеремонно водит ножом по ткани его относительно целой одежды, тем самым окончательно её портя и снимая. — Посмотрим, кто из нас ненормальнее, – сказал Осаму, подтягивая ближе к себе чужие бëдра и чуть их раздвигая. На пальцы он выдавил немного смазки, дразняще касаясь ими ложбинки между ягодицами. Чувствительную кожу обожгло холодом. Однако дальше Дадзай ничего не предпринял, лишь замер в предвкушении. — А знаешь, это банально, – Осаму вытащил пальцы и, дабы не вытирать смазку об штаны, провёл ими вдоль рефлекторно изогнувшегося от холода позвоночника. Этот изящный изгиб спины навёл ностальгические воспоминания о былом. Однако жалеть уже не о чем, да и путь назад прокладывают только жалкие. – Как насчёт растянуть тебя кинжалом? – он ловко подцепил рельефной красивой рукой названную вещь. – Только, конечно, не лезвием. А то будет месиво, – и Дадзай, ловко крутанув кинжал меж пальцев, с той же ловкостью вставил ручку кинжала в отверстие по самое не хочу. Фёдор на то вздрогнул и как-то неестественно резко сжал плечи. Больше, конечно, от безапелляционности входа, чем от боли. — Разве тебя может остановить что-то вроде кровавого месива? Осаму даже задумался над этим вопросом. Решив, что нет, он вытащил с тихим хлюпом кинжал. — Кинжалом неинтересно, – проконстатировал он, оправдавшись. Что-то в его тоне Достоевскому очень не понравилось. Он всё-таки попытался приподняться на ещё дрожащих затëкших руках. Подняв голову и повернувшись к Дадзаю, он увидел, как жутко на самом деле тот выглядел в тусклом свете факелов, и как жутко блеснуло у него в руках что-то объёмистое. В то же мгновение Фёдор издал пронзительный крик, отскочивший от стен подземелья громким эхом, ещё долго стоящим в ушах гулом. Боль, сильная и жгучая, находилась как будто везде и разом. Она, как током, заставила сжаться пальцы на руках и ногах. Боль преградой стояла в горле, не давала свободно дышать: казалось, что от одного неосторожного вдоха эти ужасающие страдания станут ещё сильнее. Крупно дрожа, он глянул из-под нависших на лицо собственных волос, туда, где был его персональный палач. А палач, лишь коварно улыбнувшись, беззаботно ответил на немой вопрос: — Согласись, с топором у тебя ещё не было. «Да уж, конечно», – сказал бы обязательно Фёдор, как всегда, саркастично, однако, новый приступ боли оборвал все попытки. Осаму повозил ручкой топора, немного её покрутив и отклонив в сторону. Это заплесневелое старое древко было много шире кинжала. Да шире даже кисти руки, если на то пошло. Не вошло, если бы не лубрикант. Дадзай с особой трепетной любовью наблюдал, как разорванное колечко мышц туго обтягивает дерево. Как вдоль по ручке топора уже потекла первая осторожная струйка алой крови. Он слизнул её, с наслаждением проходясь шершавым языком у чувствительного входа. И, имитируя фрикции, стал резко, часто и глубоко двигать топором в тугое отверстие, с каждой фрикцией слухом улавливая то крики, то почти что натуральные стоны. Одной рукой он крепко держал дрожащее тело, дабы то не отклонилось и не изменило положение. Губами своими он выводил на оголëнной белой спине красноватые пятна засосов. Анус рвался под нещадным напором. Нежные стенки кишечника превратились в кровавую кашу. Щепки, оторвавшиеся от древка, врезались иголками и оставались внутри. Достоевский хорошо ощущал по-свойски лежащую на впалом животе руку Осаму, не дающую отодвинуться или поменять угол на более безболезненный. Чувствовал его губы, втягивающие кожу на его спине. Осаму был везде. Топор входил до упора, прошибая противной болью, от которой не знаешь, куда себя деть: везде будет также безумно больно ломить и резать всë тело. Короткие изломанные ногти, под которыми собрались кусочки грязи явно никогда не мытого пола, в очередной раз прошлись царапаньем по камню. Слабые от бесконечных криков губы пытались что-то произнести. Дадзай остановил движения и перестал с хлюпаньем выбивать всё новые стоны вперемешку с брызгами крови. Он наклонился ближе к занавешенному чёрными волосами лицу Фёдора, дабы услышать, что тот ему скажет. Не слушающиеся мышцы языка не хотели поддаваться и говорить. Рот открылся, вдыхая, и снова закрылся. Острый, как бритва, кадык дëрнулся. Наконец пленник смог произнести несколько связанных звуков, складывающихся в одно лишь хриплое слово: «Вытащи». Осаму хотел поиздеваться со своим «Что-что? Не расслышал», однако, вместо этого: — Но, кажется, тебе это нравится, – шатен мягко и невесомо прошёлся пальцами к низу живота, ласкающе обхватывая мокрую головку действительно вставшего члена. Достоевский на это расширил глаза. – Кто из нас двоих тут ненормальный фетишист? – с похабной улыбкой спросил Дадзай и, ловя последний сладостный крик и разряд тока на изогнувшейся пояснице, без предупреждения вытащил окровавленное древко топора, сразу отбрасывая его подальше за ненадобностью. Осаму перевернул ещё рвано дышащее, почти что безжизненное тело на спину, полусидя облокачивая его на стену позади. Острые голые лопатки и чёрный затылок обессиленно ударились о холодный камень. Дадзай подполз ближе, грубо хватая и приподнимая за подбородок свою жертву, с полминуты внимательно глядя в затуманенные слезами красные глаза, и уже после развязно и дерзко смял губы Достоевского своими, впуская в податливый рот свой юркий язык. Разорвав поцелуй вкуса свежей крови, Осаму чуть отодвинулся, дабы наконец-то снять часть и своей одежды. Расстегнув брюки, он вытащил собственный возбуждённый член. Многозначительно посмотрел на Фёдора. Тот же намёк понял, но возразил: — Он и так готов для проникновения. Зачем тебе это? – не слушая эти слова, Дадзай придвинулся ещё ближе. – Лучше сразу убей, – скептически произнёс он, разглядывая толстый член перед собой. — Не волнуйся, это тоже будет в программе, но только чуть позже, – шатен пальцами открыл его рот. – А ты меня не хочешь? Предпочитаешь неживое, а? – он издевательски усмехнулся, чуть поворачивая голову пленника в сторону. – Как тебе та дохлая крыса? Могу дать её. – Фёдор закрыл глаза, чтобы не видеть это тошнотворное безобразие. – Вот и славно, – Осаму шире раскрыл его рот и впустил в него свой член. Достоевский принципиально ничего делать не собирался. Однако, чтобы предотвратить слепое вбивание в себя чего-то, ему всё же пришлось взять на себя сию ответственность. Он вспоминал, как искусно делал минет для этого человека в прошлом. Не удивительный жест на прощание. Прошло всего несколько секунд ловкого ведения языком по плоти и чувственного обхватывания головки с выступившей сладкой жидкостью, вкусно ощущающейся на губах, как Дадзай вытащил уже донельзя возбуждённый член, за которым прозрачной нитью потянулась слюна, разорвавшаяся на расстоянии. Осаму спустился ниже, губами поцеловал головку немного опавшего члена Фёдора и обхватил мягкими горячими пальцами его основание, отвлекая от собственного проникновения в его буквально до крови разработанное отверстие. Свободно двигаясь в чужом теле, он с душевным триумфом понимал, что доставляет некоторую порцию боли его любимому мазохисту. Он наслаждался, глядя на то, как изгибается под ним белоснежное худое тело, как в туманном вожделении смотрят на него кровавые глаза. Словно прекрасную музыку, он слушал болезненные стоны, эхом отражающиеся от каменных гулких стен. Предчувствуя скорый оргазм обоих, Дадзай вывернул свой нагрудной карман свободной рукой и, откусив себе ровно половину таблетки, той самой, всесильной на безболезненную смерть, засунул в рот и Достоевскому. Оба умерли, только что испытав сладостные судороги смерти.