Не сотвори дьявола

            Тишина, воцарившаяся в маленькой комнатке, была теплой, глубокой. В нее приятно было кутаться, как в шарф, ею можно было накрыть уставшие плечи, спасаясь от пронизывающего ночного ветра, спрятаться в ней, как в маленьком, любительском раю. Но тишина эта определенно затянулась.       Они провели долгий вечер за разговорами, которые плавно перешли в уютное молчание, нарушавшееся только скрипом ручки и шелестом страниц. Порой мастер не замечал ничего вокруг себя, занятый романом. Ни шум на улице, ни потухшая печка, погружающая подвальчик в холод, не могли отвлечь его от дела. Вероятно, Воланд не хотел мешать ему и ускользнул, пока он был занят рукописью.       Мастер вздохнул, отложил листы и обернулся на диван, ожидая обнаружить его пустым, но иностранец был на месте. А молчал Воланд по самой обыкновенной причине: он уснул, откинув голову и подложив под шею согнутую в локте руку. Длинные ноги он вытянул, кое-как уместив лодыжки на подлокотнике. Бегемот развалился неподалеку, выбрав табурет, стоящий поближе к печи, и подставив теплу пушистый бок. Когда Воланд навещал мастера в его скромной квартирке, Бегемот словно становился другим котом. Он позволял Воланду чесать себя за ухом, ходил за ним по пятам и даже иногда запрыгивал на колени. Мастер не ревновал, в конце концов, кот больше ни к кому не проявлял такой симпатии, а Воланд был исключительным человеком.       Медленно поднявшись из-за стола и размяв затекшие плечи и шею, мастер подошел к нему, рассматривая расслабленное лицо в тусклом свете лампы. Даже в такой позе профессор Воланд умудрялся безукоризненно выглядеть. Костюм его не измялся и был как с иголочки, а стрелки на брюках не разгладились и будто наоборот стали острее. Даже ботинки не запылились после долгой прогулки, которую Воланд и мастер совершили днем, и упрямо блестели.       Мастер усмехнулся своему наблюдению. Разумеется, профессор Воланд был обыкновенным человеком, на котором костюм мог мяться, а ботинки — пылиться. Просто он тщательно следил за собой и не позволял таким мелочам рушить свой образ.       И, конечно, ему очень легко было уснуть убаюканным треском поленьев в печи и тихим, едва заметным поскрипыванием ставень. Он спал крепко, и моложавое, открытое лицо выражало блаженство. Сейчас трудно было представить, что совсем недавно по образу этого человека мастер взялся писать самого́ дьявола.       Надо признать, в поведении и мимике профессора Воланда и правда проскальзывало что-то подобное. Щегольские костюмы и зонт были только частью образа. Еще в первую их встречу мастеру показалось, что пространство едва заметно искажалось вокруг Воланда. Профессор держался уверенно, был весел и всегда бодр вне зависимости от погоды, обстановки вокруг и общества, в котором ему доводилось оказаться. При нем всегда была зажигалка, хоть он и не курил, его очки-хамелеоны едва заметно темнели даже вечером, а зонт, на который профессор иногда опирался, как на трость, вероятно, служил эстетическим аксессуаром: он ни разу не пригодился ему, даже когда шел дождь. Чудесным образом Воланд в буквальном смысле выходил сухим после дождя. По отдельности эти наблюдения не натолкнули бы мастера ни на какие гипотезы, но собравшись вместе, заставили задуматься.       Воланд охотно говорил с мастером на двух языках, но всегда одобрительно улыбался, когда мастер сам начинал разговор на немецком. Серо-зеленые глаза во время их оживленных споров загорались огнем, природу которого мастер никогда не смог бы объяснить. Их знакомство было одной из тех вещей, которые, как был уверен мастер, не случаются просто так.       Странно, что именно роман стал ключевым объектом в их взаимоотношениях. Воланд проявил к этой по началу полусерьёзной писанине большой интерес. Он несколько раз перечитывал написанное мастером и просил самого́ мастера читать роман вслух, когда они коротали теплые дневные часы в беседке за кофе. Их общение было глотком свежего воздуха, сам Воланд был интересным, остроумным и начитанным, но чем больше мастер писал, тем больше нуждался в обществе Воланда, который не просто восторгался его талантом, но подталкивал его к написанию каждый раз, когда мастер готов был бросить роман.       Мастер склонился над ним, аккуратно убирая прядь волос с высокого лба. Этот жест он никогда бы не позволил себе днем, но сейчас, когда Воланд спал, можно было… Потому что очень хотелось.       Хотелось коснуться пальцами скулы, острой, бледной. Приятно теплой, как оказалось секундой позже. Трогать вот так практически чужого ему человека было как минимум невежливо, но все существо мастера противилось тому, чтобы остановиться.       Он почувствовал неладное, когда вдруг черты лица Воланда неуловимо изменились. Рот дернулся в улыбке, а рука взметнулась вверх, перехватывая руку мастера за запястье. Воланд открыл глаза и подмигнул ему. Все это произошло в одно мгновение. В скудном освещении его глаза казались черными, как два бездонных колодца.       — Я вас поймал, герр мастер! — рассмеялся он.       Мастер покраснел и потянул руку к себе, однако Воланд не отпустил. Его взгляд впился в его лицо, изучая внимательно, безжалостно. Мастер почувствовал себя мотыльком, пришпиленным булавкой к демонстрационной доске — таким этот взгляд был острым.       — Сначала я подумал, что вы ушли, а потом увидел — уснули. Мне нужно было догадаться, что наш долгий разговор утомит вас. — пробормотал он.       В ответ на эти слова что-то промелькнуло в лице Воланда — хищное и лукавое. От чего-то мастеру показалось, что Воланд не поверил ему, несмотря на то что говорил он правду. Такими глазами смотрят на оправдывающихся преступников, заранее зная, что совершенное ими злодеяние доказано. Как только эта мысль пришла ему в голову, выражение лица Воланда как по команде смягчилось.       — Не думал, что вы можете быть так нежны, — тихо, но очень отчетливо произнёс он.       — Я не… Простите. Это было неосмотрительно. Я не хотел доставлять вам неудобств.       — Ах, — досадливо выдохнул Воланд, — и почему вы от всего-то все время отрекаетесь? За свои слова и действия, которые, смею предположить, были искренними до тех пор, пока я не открыл глаза, нужно отвечать. Между прочим ваши руки — произведение искусства. Вы даже не представляете, какая сила таится в прикосновениях. Но я вам покажу.       Он развернул ладонь мастера к себе, перехватывая кисть и медленно ведя пальцами по внутренней ее стороне. Это было щекотно, но еще больше — ласково, и от этого неожиданного контраста испытующего взгляда Воланда и его осторожных касаний мастер почувствовал головокружение.       — Этими прекрасными руками вы пишите ваш роман.       Мастер слабо усмехнулся.       — Не в руках же дело.       — О, вы ошибаетесь. — вкрадчиво заверил его Воланд. — В них-то самое и дело. Да, в первую очередь слова идут из вашего сердца, но на бумагу, на бумагу-то вы переносите их вот этой вот, — Воланд переплел их пальцы, внезапно сильно сжав ладонь мастера, — рукой.       Мастер вдруг почувствовал себя очень больным, словно это своеобразное крепкое рукопожатие выжало из него все силы. Ноги сделались слабыми, щеки и лоб запылали, как во время температуры. Как сквозь пелену мастер наблюдал за Воландом, поднимающимся с дивана ему навстречу.       — Вы не хорошо себя чувствуете, — ласково сказал он, сверкая глазами. — Es gefällt mir nicht. Мне это не нравится. Может быть, вы хотите, чтобы я помог вам лечь? Принести вина, ja?       Мастер замотал головой. Теперь отчетливее, чем обычно стал слышен его акцент, а немецкие слова, которые он мешал с русскими, отзывались в мастере судорогой. Хороший знакомый, практически друг, каковым он считал Воланда после их встреч и долгих вечеров за кофе и обсуждением литературы, сейчас казался ему совсем чужим. От него исходила скрытая опасность, противостояние инфернальной энергии которой отнимало все силы. Мастер поднял на него глаза, боясь увидеть в них адский огонь, но увидел только отражение света от лампы.       — Вы… — мастер запнулся, не смея произнести слово, которое вертелось на языке.       — Меня придумали люди. И с тех пор ни на минуту не забывали о моем существовании.       — Есть те, кто не верит… в вас.       — На самом деле нет, — покачал головой Воланд. — Все в той или иной степени разрешают себе верить, но не каждый в этом признаётся. Вера — это большая привилегия.       — Что вам надо от меня?       — Пока немного. Я бы хотел отдать дань вашему гению, но в первую очередь вашим рукам. Позвольте мне.       Мастер еле заметно кивнул. Или какая-то потусторонняя сила заставила его склонить голову в согласии, потому что сам он стремительно терял контроль над ситуацией. Смутная догадка, которая закралась ему в голову еще когда профессор Воланд беззастенчиво ласкал его руку, сейчас стала явью: Воланд прижался губами к его пальцам.       Это ощущалось почти как удар под дых. Нежность, с которой губы Воланда терзали его руку, была болезненной. Мастер прикрыл глаза, но под веками все равно вспыхнула картинка: Воланд коснулся его запястья, прижался к месту, где бился пульс, опаляя дыханием тонкую кожу. Потом по очереди поцеловал каждую подушечку пальцев и отстранился, но только чтобы через мгновение вновь приникнуть ртом — на этот раз к его костяшкам, — обвести губами, невыносимо трепетно, даже интимно.       — Откройте глаза и смотрите на меня, — негромко сказал Воланд, и мастер подчинился.       — Это все, что вы хотите? — вымученно спросил он.       Воланд провел носом вдоль его запястья, прижался щекой к ладони, совсем как большой хитрый кот.       — Допишите роман, — страстно попросил он.       — Клянусь, я допишу.       — Прекрасно, — удовлетворенно промурлыкал Воланд.       Казалось, реальность колыхнулась и пошла зыбью. Никто не мог иметь такую силу над другим, какую сейчас Воланд имел над мастером. Обжигающие сухие прикосновения и щекочущее кожу дыхание сводили мастера с ума. Он уже ничего не видел, кроме склонившегося к его руке Воланда, кроме его глаз — распахнутых, черных. В них был холод пустынной ночи и жар погребальных костров. В них был сокрыт весь мир, опасный, манящий, желанный, и соблазн окунуться в него был так велик.       В крохотной подвальной квартире в Москве сам дьявол целовал его руки, и мастер был готов поклясться, что никогда еще не чувствовал себя так близко к богу.