Ненависть с лишним послевкусием.

      Дазай Осаму ненавидит Накахару Чую.       В этом он… не то чтобы уверен. Но первое, что он чувствует, смотря на него — ужасное отвращение. Отвращение к этим по лживому добрым голубым глазам, к искривленной тонкими губами ухмылке и не скрытыми полу-расстегнутой рубашкой ключицам. Отвращение вызывают наигранный смех и желание выделится.       Однако так манящие бедра, обтянутые плотной тканью очевидно мешающих Дазаю штанов, бесят не так сильно. Он, признаться честно, больше ненавидит эти мерзкие тряпки, скрывающие истинную красоту от настоящего ценителя. Они нагло прячут от Дазая такую прекрасную картину, не дают оставить красные пятна от своих ладоней или сине-фиолетовые следы противно-ванильных гематом-засосов на сильных, бледных бедрах.       Эти штаны ему больше нравится видеть на полу, в компании полупрозрачной белой рубашки, которая больше не мешает проводить шершавыми руками по шрамам на груди и ребрах, которые, на в меру худом теле Накахары пересчитать проще простого. Не мешают практически вылизывать идеально сложенное тело, покрывая его тысячами оскорблений, которые Чуя точно заслуживает.       Заслуживает своими язвительными фразами и мерзкими шуточками, за которые Дазай мечтает вымыть его рот с мылом, а потом профилактически трахнуть, достигая глотки и не скрывая наслаждаться слабым рвотным рефлексом напарника. Намотать хвост рыжих волос на свою руку, не позволяя и на сантиметр отодвинуть голову, упиваясь похабными мокрыми звуками от смешения обильно выделяющийся слюны с предэякулятом.       Дазай ненавидит Чую, настолько же сильно, насколько мечтает облюбовать его. Зацеловать идеальное тело, заласкать и залюбить до крайней точки наслаждения. Заставить Чую плакать не от ударов кожаным ремнем по чувствительной коже, а от истинного удовольствия, вызванного долгими-долгими ласками. Заставить его жалобно скулить, сравнивая с собакой, а после расстегнуть толстый ошейник с бубенчиком, надетый на Чую, потому что ему это нравится.       И Чуе действительно нравится. Ему нравится чувствовать ладони Дазая на своих ягодицах. Нравится, когда он оставляет пятна дерзкими шлепками, заставляя его считать каждый. Нравится ощущать, как тонкие пальцы ощутимо давят на простату, заставляя пальцы на ногах поджиматься, а несдержанным стонам предательски вырываться из груди.       Чуя ненавидит Дазая также сильно, как хочет почувствовать его кожу на своей. Также сильно, как мечтает, чтобы его грязно взяли на скрипящей кровати их небольшой серой комнаты. Или на столе. А может в душе, пока за стенкой кто-то есть.       Чуя спит и видит, как руки Дазая беспощадно охватывают его шею, прижимая к кровати и активными толчками вбиваясь в его обессиленное тело. Как пережимают член у основания, выбивая из него грязные мольбы, без стыда просящие разрешить ему кончить. Чуя любит грязные касания, пошлые слова и когда его зовут «шлюхой», и Дазай слишком хорошо об этом знает.       Чуя не делает вид, что ненавидит Дазая на каждом их совместном задании. Не смотрит в его сторону, не обращает внимания на колкие шуточки. Всеми силами делает вид, будто не он за пару ночей до этого срывал голос под ним, расцарапал ему всю спину и до боли в пояснице прогибался, показывая лучшие свои виды.       И Дазай замечает. Замечает эти невинные взгляды и наигранную скромность. Поэтому совершенно не стесняясь затаскивает Накахару в ближайшую же каморку, впиваясь требовательным поцелуем в чужие губы. Скидывает столь ненавистную ткань рубашки с полюбившегося тела, покрывает мокрыми поцелуями скрытую ранее грудь, сквозь шершавую ткань брюк сжимает заметную выпуклость в паху, выуживая из парня глухие стоны. Упивается его беспомощностью, нагло прикусывая уже привыкшую к таким прикосновениям кожу на тазобедренных косточках.       Не раздевает полностью — мучает. А Чуя лишь подчиняется, наслаждаясь обжигающе-грубыми касаниями-укусами. Плавится, подобно свечке, тает под ними. Не отстраняется, хоть и знает, что их могут поймать в любой момент. Не поднимает взгляд, чтобы не встречаться со столь ненавистными глазами, хрипит и глухо стонет, зажимая рот ладонью.       — Не раскисай, терпи до дома, шлюха, — шипит Дазай, оставляя последний укус на чужой ключице, поднимая с пола уже ставшую грязной рубашку и протягивая ее Чуе.       Чуя глубоко, насколько может, вдыхает воздух, возвращает рубашку на свое тело, в этом раз застегивая все до последней пуговицы, скрывая похабные следы. Ноющее возбуждение давит до неприятных спазмов внизу живота, отчего добраться до их комнаты казалось почти невозможным заданием с двумя звездочками, а стоило двери за ними хлопнуть, вся ткань тут же полетела обратно, открывая Дазаю ещё более приятный глазу вид.       Дазай Осаму ненавидит Чую, но обожает пальцами размеренно растягивать его, даже если он в этом не нуждается. Любит гладить чувствительную кожу на спине и ягодицах, поочередно целуя каждую из них. Любит слышать полустоны-полувсхлипы, частично заглушаемые подушкой, и хриплые просьбы действовать «сильнее».       Потому что Чуя так любит. Чуя любит, когда Дазай размеренно втрахивает его в кровать, предварительно развернув к себе и наблюдая за неприкрытой похотью в глазах. Любит видеть чертиков в чужих глазах напротив, абсолютно не скрывая собственных демонов. Не скрывая собственнических замашек покрывать не покрытую более бинтами шею грязно-фиолетовыми засосами, покрывать прекрасными шрамами от длинных ногтей спину. Чувствовать себя по-грязному нужным, по-своему живым.       И Дазай помогает ему в этом, полностью утопая в грязном наслаждении от чужой похоти. Он любит ощущать как горит чужая кожа под его ладонью, как красные пятна быстро расползаются по бедрам после каждого шлепка, а член приятно сжимают влажные стенки. С головой тонет в этом омуте, позволяя себе все глубже и глубже погружаться в податливое тело, так увлеченно его принимающее. Перенимает бесстыдное желание слиться кожей, стать одним целым, сравнять его с землей и полностью уничтожить.       Сам не сдерживает тихих стонов, кончая и пачкая спину напарника своей спермой. Чуя после секса ещё раскрепощение, и такого Чую Дазаю хочется залюбить ещё больше. Но он лишь слабо бьет того по щеке, призывает подняться, чтобы он мог убрать все безобразие на кровати, что они натворили. Чуя жалобно что-то бормочет, но все же встает, разминает затекшую спину и поясницу. Комната насквозь пропахла потом, фантомно напоминая о прошедшем здесь.       Дазай ненавидит Чую также сильно, как хочет его залюбить. Дазай любит Чую настолько, что следует за личным желанием Накахары быть его. Потому что Накахара Чуя — его собственность, которая сама лично хочет быть унижена, которая готова потерять свою личность, все достоинство, под человеком, который на это точно согласен. Ведь Дазай очень ведомый. Дазай знает это. Поэтому позволяет себе унижать его, сравнивать с низшими формами жизни, превращать Чую в свой персональный ад, наслаждаясь им в полной мере.       Чуя ненавидит Дазая, но лениво целует его губы перед сном, едва сдерживаясь, чтобы не шепнуть тихое «люблю»       Дазай ненавидит Чую, но послушно принимает поцелуи и то самое «люблю» шепчет, прежде чем вновь вернутся в привычную повседневность, в которой он каждый день обещает себе его ненавидеть.