Чужой среди чужих

      Юноша вычистил до блеска свои красные ботинки и удовлетворённо кивнул сам себе. Последний день у Фазанов. Сегодня по его душу явится свора ящиков и поперекидывает его немногочисленные пожитки, да и его самого, в новую комнату. Руки подмерзали от волнения, лицо выцвело и стало бледным. Ещё с самого утра накатила серая тревога, когда он узнал о том, что его упрячут в Четвёртую. Скорее всего, именно в Четвёртую. В столовой он как и всегда играл с собой в удручающую игру «Попробуй-ка вообразить себя жителем той или иной стаи и почувствуй себя лишним везде». За столом четвёртой сидела какая-то одичалая и неясная ему стая фриков и клоунов. Чего только коротышка-Табаки с логом Лэри стоили! Их полемика была слышна за версту, даже из противоположного фазаньего угла. Парни дружно гоготали, а в следующий момент лезли в горячую перепалку кулаками. Не до конца вменяемые люди, но ещё и не крысы, и слава Богу. Зато не Фазаны. Всё лучше, чем Фазаны. Даже Псы с Крысами выглядели перспективнее, чем кучка гнусавых задротов с накрахмаленными воротничками и Шекспирами, да Гомерами в нежных ручонках. Но глядя на Четвёртую, Курильщику невольно думалось, что его там съедят, да кости обглодают. А потом сделают из его сухих рёбер и зубов безделушки-погремушки, которыми вечно был усеян лопоухий растрёпа Шакал. Ещё и перед состайниками похвастается, мол: «Зацените-ка эти серёжки из настоящих фаланг фазаньего пальца! Я сам вчера смастерил!»       Из угла Фазанов их столик выглядел кровожадно и пугающе. Меланхолик с длинными блондинистыми волосами и фантастическими, чуть ли не Джокондовскими, чертами лица поглядывал на него с каким-то льдом отторжения в глазах. Неужели они уже знали, кого к ним подселят? Громила с белым ёжиком волос на голове стоял у стены рядом с коляской аристократически бледного принца, как телохранитель. Длинноволосый что-то тихо сказал шкафу, как обычно короли указывали своей свите на неугодных, которых требовалось устранить. Не отрывал алмазных глаз от Курильщика, у которого всё внутри подпрыгнуло и завертелось, как бешеный фигурист на льду. А Курильщик мог лишь застыло молчать и хлопать ресницами в устрашении. Ягнёнок перед хищниками. Никто его не примет. Также, как и Первая, также, как и все остальные. Как сам Дом. Он же Фазан. Неправильный Фазан.

***

      Дверь Четвёртой была слегка приоткрыта. Надо было просто потянуть скрипящую ручку на себя, заехать и познакомиться с хозяевами. Ряд простых действий, на который колясник не решался уже добрых несколько минут. Из комнаты, к его удивлению, не доносилось никаких воплей, да и звуков в принципе. После обеда стая разбрелась врассыпную по внутренностям Дома, в комнате вряд ли кто-то был. Но в крохотной дверной щели глаза Курильщика заприметили какую-то возню. Или ему лишь показалось?       Назад пути не было, да и в другие стороны тоже, а потому надо было взять неходячие ноги в руки и действовать. Деваться больше некуда, а дверь Четвёртой громоздилась над головой, как единственный верный путь. Спасительный ковчег, пусть и не обделённый разными дикими тварями. Стоило ему только с трудом решиться и поднять руку с колен, как сзади резко послышался низкий голос. Курильщик крупно вздрогнул, когда вместе с внезапной речью на его плечо опустилась чья-то внушающих размеров грабля. — Чего застыл? Не знаешь как дверью пользоваться? — Курильщик проследовал взглядом от крупной руки до раздутых мышц на плечах. А выше нависал монолит чужого недоброжелательного лица, будто то сваяли выточенными движениями из неотёсанного куска алебастра. Тот самый белобрысый вышибала. Эмоции его лик вызывал смешанные: с одной стороны, оно устрашало и отталкивало своей хладнокровностью, но в то же время у колясника сразу возникла идея как-нибудь обязательно попробовать нарисовать его. Эти ровные высеченные плоскости и острые грани, которые делали его похожим на гипсовые обрубовки бюстов, вкупе с почти прозрачными кристаллами глаз, делали его невообразимо живописным, — Чего вылупился, Курильщик? Проезжай давай! — Хотя и манер у того было не занимать.       Некогда Эрик, теперь больше известный домовым как фазаний Курильщик в странных ботинках, резко опомнился от краткого оценивающего созерцания и поспешил в комнату. Мигом стало до красноты стыдно за секундное промедление и раздражение нового соседа. Ещё и неудобно от того, что многих, включая белокурую ожившую статую, он не знал поимённо. Вернее, по кличкам. Он лишь слышал о мертвенно жутком Слепом, его верном приспешнике Сфинксе, да о чудике Табаки, по поводу которого он даже не знал, что и думать.       Белобрысый спортсмен устало грохнулся на кровать лицом к стене, лишив Курильщика смутного и постыдного удовольствия рассматривания. Даже кличку спросить у лежащего теперь было неловко.       Комната была насквозь прокурена и выглядела так, будто каждую ночь здесь проходили ведьмовские шабаши, гулял Мамай и раньше был притон панков, хиппи и бездомных. Здесь всё было слишком обжито. Не так, как в стерильной первой, в которой за всё проживание там Курильщика менялись, разве что, календари на белых стенах и листья фикуса на подоконнике. Здесь же кругом свисали с потолка бумажные фонарики, разномастные лампочки и самодельные гирляндочки, а на облупившихся стенах были картинки, рисунки, вырезки из Плейбоя, постеры, нацарапанные буквы и цифры. Курильщик разглядывал всё это, будто придя на выставку в картинную галерею. У одной из кроватей на стене были угольками и мелками написаны целые поэмы, а над другой висели бусы и цветастые тряпки. И всё было таким колоритным, разноцветным, как узоры в калейдоскопе. Курильщику казалось, будто всё это фазанье время он был дальтоником. И лишь сейчас смог увидеть настоящие цвета того самого Дома, который столь горячо обсуждали все вне Первой. Не было здесь лишь монотонного тиканья часов, отсутствие которых не сразу заприметил прибывший колясник. Сперва поселилось лишь ощущение неправильной и какой-то слишком напрягающей тишины. Лишь потом, оглядев все стены, тот догадался, в чём заключался корень этого странного чувства. — Македонский, дай кофе, а? — промычал в подушку здоровяк, кряхтя и поворачиваясь, наконец, лицом к миру. Курильщик сначала не понял, о чём говорил этот белобрысый. Даже успел подумать, что он это ему говорит. Ведь, на первый взгляд, кроме них в комнате никого и не было. Однако за спиной тотчас же послышалась возня и шипение кипятильника. Курильщик ошалевше развернул коляску в сторону звука и обнаружил мальчика, который походил на местного домовёнка Кузю. Растрёпанные волосы грязного цвета, которые отдавали больше в какую-то странную красноту, будто запёкшаяся кровь. Серый свитер и ощущение чего-то до жути и болезненности трагичного и гнетущего, будто бы то был и не человек вовсе, а почившая десятки лет назад в этих стенах немая тень. Услужливая и кроткая. — Привет, — осторожно протянул руку Курильщик, однако Македонский лишь поглядел на неё с пару секунд, а после отвернулся и стал доколдовывать свой кофе. Колясник в непонимании нахмурился и посмотрел на свою ладонь, оценивая степень её странности, грязности и наличия какого-нибудь прочего отпугивающего эффекта. Ничего такого он в ней не нашёл. Ладонь, как ладонь. Парень хмыкнул. — Ты на Маки не обижайся, он просто фазана впервые в жизни так близко увидел, — ехидно ухмыльнулся растянувшийся по кровати спортсмен. Курильщик налился возмущением и слабой пунцовостью на щеках. Приоткрыл рот и распахнул глаза. — Я не фазан! И не был им никогда! — вспылил колясник, вскидывая в негодовании руки. Сразу стало донельзя противно от того, что теперь у него на шее до конца жизни в Доме должен был висеть стерильно-гадкий фазаний ярлычок. И без того дрянно на душе было, а этот шкаф это ещё и непринуждённо подчеркнул, беспечно нежась у себя в подушках. — А кто ты? — язвительно усмехнулся парень, — Вот я — Чёрный. Жилец Четвёртой. Я это знаю наверняка, — в голубых глазах проскользнула доля отстранённости и нечто похожее на сожаление и отрицание, однако опалённый недовольством Курильщик этого даже и не заметил, — А ты вот, например, что про себя знаешь? — Знаю только то, что я не фазан. Кто угодно, но не один из них, — обиженно и самовнушающе замотал головой Курильщик и насупился, сложив руки на груди. — А нахохлился-то, ну прям как они! — белый оскал Чёрного сдерживал пробуждающийся где-то в горле издевательский смех. Но вскоре тот тяжело выдохнул с оханьем, покачивая головой на нерадивого заселенца, — Видал чего несёт, Македонский? Не фазан он! — в жилах стала закипать кровь, а в голове — новые способы побольнее клюнуть за сердце нелепого недо-фазана, — Да вылитый! — остервенело гаркнул Чёрный и точно также сложил увесистые руки на груди.       Курильщик раздражал, безмерно раздражал. Тем, что был таким же, как и сам Чёрный. Чужим среди своих. Да и не своих, в общем-то. Стаю Четвёртой Чёрный никогда не понимал, да и понимать не хотел. Странные они все, магические. А особенно когда дряни своей в кофейнике упьются. Для спортсмена они были лишь с натяжкой друзьями по несчастью, однако его всегда поражало то, что никакого несчастья в виде заключения в затхлом домишке состайники в упор не видели. Были все на какой-то своей мистической и неясной волне, которая так и не подхватила Чёрного за всё время сухого существования в этих стенах. Жизнью это можно было назвать с натяжкой. Жизнь у других — у Шакала, у Слепого, у Рыжего с его вечно молодой и вечно пьяной сворой Крыс, но точно не у него. А Курильщик показался ему точно таким же, как и сам он. Будто перед парнем поставили мутное зеркало с отражением всего самого болезненного и худшего в нём. И было до чёртиков тошно глядеть в это зеркало, хоть Курильщика и нельзя было назвать уродом. Весь изнеженный фазаньим бытом, ботинки свои клоунские — вон, как вычистил! И всё же, каждый жест и слово колясника были какими-то до неприязни отзывающимися в Чёрном. До отторжения родными и знакомыми. Знакомыми, ещё тому, «зелёному» Чёрному. Тот почивший во времени задира-Спортсмен напоминал чем-то Курильщика. Трагедией потерянного. Самому Чёрному было сложно до конца это понять, пока он глядел на беснующегося в своих возмущениях Курильщика. Бесил его так, что аж зубы сводило. Злил своими несовместимыми чуждостью и похожестью. Хотелось придушить его петлёй, заботливо сплетённой из нитей злобных насмешек, подтруниваний и колючих комментариев. Лучший способ защититься — напасть и порвать, как бультерьер. А не то его выдадут, раскроют с потрохами, как шкатулку, глаза, смотрящие на своё же отражение. Это отражение тоже глядело на него, испытывая нечто схожее. Пока не свой, чужой. Но это поправимо, как думал Курильщик. К Чёрному нужен был особый подход, однако от каждой колкости и недоброго настроя у колясника опускались руки и глаза в пол. — Козёл, — в полголоса пробухтел Курильщик, понуро рассматривая швы на ботинках и боясь смотреть на Чёрного. Если бы его сейчас избили, то колясник вряд ли б даже закричал — настолько он к этому приготовился, ощущая то, как кровь разгонялась адреналином. — Знаешь, Курильщик? — к удивлению сидящего, Чёрный не бросился на него с кулаками и брызжащей слюной. А напротив — даже как-то притих у себя на кровати, благодарно принимая кружку кофе от местного слуги. Белокурый смолк на добрых полминуты, обдумывая и дегустируя всё вертящееся на языке, — Ты глупый маленький кретин. Но я чувствую, что ты не из этих всех…— голубые глаза описали неоднозначный круг по койкам всех жильцов Четвёртой. Курильщик удивился нахальности соседа — говорить и намекать с пренебрежением о своих ближайших друзьях. Да ещё и при живом, хозяйствующем в паре метров работяге Македонском. Невольно в голову колясника закрался вопрос: а друзья ли они ему были? —…Волшебных, — нашёл тот наконец подходящее слово, лишь ради приличия не став открыто метать в состайников оскорбления, — Мне обычно нравятся такие как ты, хотя здесь их днём с огнём не сыщешь. Но конкретно ты мне уже успел осточертеть, — указательный палец нацелился на повешенную голову новоиспечённого соседа, однако ещё не состайника, а светлые брови привычно нахмурились, — Хотя и часа пройти не успело, — печальная усмешка повисла на лице, как перевёрнутая улыбка. Внутри всё перемешивалось в одну комковатую субстанцию. Злость с отторжением, скорбь по ещё одной заплутавшей между Домом и Наружностью душе, какие-то засыхавшие зёрна надежды на искренность, желание выслушать и быть услышанным. И сверху добрый шматок отрицания всего вышесмешанного. Кислая бурда, от ощущения которой внутри себя, тянуло встать на колени у туалета. — Взаимно, — выплюнул Курильщик быстро скопившуюся желчь. Чувства начали раскачиваться как качели от противоречивости чужих слов.       А в гортани у того застряли и жалобно просились наружу слова, словно птенцы, которые выросли из своего родного гнезда. Несмотря на холод чужих глаз и слов, несмотря на собственные сугубо отрицательные эмоции от разговора, несмотря на скользкую и вязкую тину обиды, всё-таки его голос смог пробить эту сеть и убежать прочь изо рта, без оглядки и сожалений. А слова были оголенные и нервные, будто провода, позже прикрывшиеся одной лишь шалью стыда, как Леди Годива одними лишь волосами. — Можно тебя нарисовать?