Bon appétit!

Каждый вечер, после изучения зарубежной классики и перед ужином, я угощал Тамамори метафорами. Тот говорил, что я отвратительно готовлю, но я, зараженный его упертостью, продолжал совершенствоваться в приготовлении примитивной словесной пищи: - Я оставлял книгу тебе утром. На столе. Вместе с запиской. Ты прочитал? «Манеру общения я унаследовал от отца. Его слова гремели громовыми раскатами, разбивая пространство: раз за разом, я оказывался на самом маленьком осколке. От мира оставались только тесная коробка комнаты, битое стекло на полу и яркий, наэлектризованный запах алкоголя, въедающийся в кожу. Стихийные бедствия для японских деревень – событие рутинное. Молнии ударов, вспышки помешательств, дождевые крики, сломанные кости и в конце – мирная синяя гладь юношеских синяков. Всё, как всегда. Как у всех. Стоило только перетерпеть. Отстроить себя заново. Когда-то я боялся грозы, Тамамори-кун. Потом повзрослел и сам стал бурей». В качестве основного ингредиента всегда был текст. Тамамори приносил мне записки сладкие и пустые, как детские леденцы. Подсядь Япония на них, как на морфий, Китай бы праздновал победу: великая нация скончалась от цирроза печени. Поэтому я нарезал истории крупными мясистыми пластами, обливал саке – а потом, беспокоясь о будущем Империи, поджигал. Пытаясь воспитать в Тамамори вкус, я показывал себя истинным патриотом. Зря убивал меня, Ханадзава. Где ещё ты видел людей, столь преданных своему государству? «Я лукавлю. В будущем я не смог подсадить страну на «Твои» сладкие рассказы, но смог – на филопон. В метамфетаминах было больше смысла, чем в «Твоей» графомании, Тамамори-кун. Они повышали производительность и облегчали астму. Мы, люди, состоим из психических и гормональных сбоев. Смешай красный фосфор с эфедрином – и пульс участится, снизится усталость, улучшится настроение, как при хорошей влюбленности. Пропадет апатия. Если повезет, сожаление. Да, эфедрин – почти сладость, только горькая. На настоящей войне люди искали не призрачные корабли, а дозу. Что-то кристалически чистое и понятное, напоминающее родных больных матерей и отцовские побои. Я просто давал, что от меня просили. А, когда не помогало – избавлялся от лишних частей мозга». - Поразительно. Каждый день столько новых напастей: грабители, собаки и, прости господи, смертельно больные друзья. Я начинаю думать, что количество препятствий в этом жалком доме просто не позволяет тебе нормально работать. В магазинной коморке лучше было. Пространство не давило, занятие находилось. А здесь… Ну пытки, пытки. Весь день ничего не делаешь, жрешь, срешь, сказочки свои пишешь и, если в столь забитом расписании остается свободная минутка, успеваешь ныть, как устал. Когда тут книжки читать, если все время сидишь на шее у доброго друга? Может, мне твои рукописи еще в издательство самому потащить? Рецепт прост. За основу брался текст. Шекспир. Ли Жучжэнь. Токутоми Рока. То, что могло встретиться на вступительных экзаменах. Я расчленял искусство, вырезая суть. Сердце. Почки. Делал так, чтобы даже последний идиот смог понять: - Совсем придурок? Я дробил мысли на слова. Отрывал линии от иероглифов, как лапки жуков. Производная от производной. То, что Тамамори никак не давалось. «Помнишь, Тамамори-кун, в ту ночь была гроза? Ты стоял с детским зонтиком, в раздражающе белых носках и с аккуратно завязанным бабушкой поясом. Глядел мне прямо в глаза – бледный, как мертвец и чистый, как магазинная кукла. Старая карга берегла тебя от грязи. Когда всей деревней мы с военными искали дезертира, она приказала тебе сидеть дома: ты остался помогать по хозяйству, а мы, я и Ханадзава, знакомились со смертью. Да… Как там было… Мужчина, раны на щеках, шум, гам, пара выстрелов – тело, лужа… Процесс сугубо физиологический, почти веселый, но, как бы я потом ни пытался отмыть руки в придорожной речке, на них, кажется, остались следы человеческого окисления. И всё-таки, в ту ночь определенно была гроза. Бабушка говорила остаться дома, поэтому ты убежал тайно – ради меня. Если бы не ненависть, я был бы почти польщен. Белесые белки глаз, накрахмаленная рубашка не по размеру, скалящиеся ровные зубы – все в тебе контрастировало с окружающей грязью. Тогда я опустил взгляд, взглянув на заляпанные края своего хакама и чернеющие ноги. Знаешь, взрослых следовало слушаться. Послушание – благодетель, особенно когда ты – придурок, а твой лучший друг – уже успел немного испачкаться. Ты проиграл, когда пришел, Тамамори-кун. Месть сидела на тебе как огромная мужицкая накрахмаленная рубашка. И не стоило смеяться. Это было не цирковое представление, Тамамори-кун. На один шутливый удар я находил десять настоящих. Хотел преподать урок жизни. Пальцами ты мазал меня по щеке – и я мазал тебя по земле. Живот, шею, лицо – в фарш. Как учил отец. И пусть мы были сделаны из разных материалов (я – плоть и кровь, ты – бисквитное тесто и сахарная пудра), кости наши хрустели одинаково. Ты помнишь? Помнишь сереющие носки? Синий на желтом? Вздувающееся тело? Столько цветов, в конце – грязь. Я помню. Прости. Отдай ты мне хасихимэ – я бы обязательно тебя спас». Больше не получится скрыться за звуками. Я разделывал иероглифы, не оставляя им и шанса на спасение. Примитивно, примитивнее, наиприметивнейше. На тарелке – смысловая каша. Горькая, потому что Тамамори ненавидит горькое. Смешно морщится. - Давай-давай, садись. Расскажи, что ты узнал за сегодня, Тамамори-кун. Глубокая аналитика прочитанного на английском, два-плюс-два-равно… Господи, как ты зарос, волосы на глаза падают… Не отвлекайся, говори. Я вижу, тебя распирает от нетерпения. «Твоя любовь – чувство вины. Неспособность на какое-либо сопротивление. На мою грубость ты отвечаешь неловко, полушутливо, будто бы я, все внутри меня, каждое воспоминание, желание, гнев, даже блядская любовь – часть одного большого и, в общем-то, совершенно дебильного анекдота. Байка на вечер, ня-ха-ха. Лучший друг (потому что друзей поприятнее в окружении нет) опять обращается со мной, как с куском дерьма. Вот дурак! Ты побежишь, виляя хвостом, за любым человеком, поманившим тебя вниманием. Это единственная причина, по которой мы вместе. Я оказался рядом в нужный момент, с пакетиком рассыпчатых, острых, гадких, нужных тебе слов. И, поскольку рядом не нашлось кого-то со смыслами повкуснее, ты прибился ко мне голодным котом. Да, кошачья любовь – она заканчивается с хозяйской похлебкой, поэтому я закормлю тебя до тошноты. Чувствуй вину, говори несерьезно, смейся, плачь, забывай о домашних заданиях и путай числа, только не уходи. Я буду сидеть рядом, тихо, как умею, весь злой, не-минакамный, состоящий из гнева, с грязными, пропитанными кровью руками и громовыми раскатами в голове. Постараюсь реже трогать тебя, Тамамори-кун. Честное слово. Отвратно пишешь, Тамамори-кун. Честное слово. Я всегда вру, Тамамори-кун. Честное слово.» - А я тебя пока подстригу. Да не дергайся ты! Ухо не отрежу, расслабься. Говори. Я все ещё слушаю. Перескажи мне сюжет. Моя рука лежала на плече Тамамори так, словно у нас шла предобеденная молитва. Он трясся, извивался, не доверял, а когда я подносил ножницы к его жестким, капризным, как он, волосам, - резко замирал. Так нужно вести себя во время трапезы. Ножницы – наши палочки на сегодняшний вечер, а это – ещё одна ролевая игра. Камера. Мотор. Парикмахерский салон. Прием пищи начался. Россыпь иероглифов в затертой миске. Я срезаю наглые пряди. Хочу видеть уши, краснеющие от солнца и моих шуток. Черные волосы падают на пол и обращаются непроизнесенными мыслями. - Будешь продолжать ерунду говорить – я тебя лысым сделаю. Наполовину. Чтоб все дурака сразу за километр видели и стороной обходили. «Моя жестокость – не садизм, а воспитание. Великие люди рождаются через боль, я знаю по себе. И наша империя стала… Такой… Только благодаря природным катаклизмам». «Это все ради тебя». «Не отворачивайся». «Черт. Никогда не пойму. Ты всегда рядом, болезненно часто, неизменный с нашей первой встречи, сложенный из белых листов и склеенный рисовой водой, наполненный ненавистными мне идеями; я трогаю тебя, зову, повторяю имя. Пытаюсь проклясть собой. Тамамори-кун. Тамамори-кун. И ты всегда далеко, недостижимо, в ином мире, который не найдет хасихимэ или филопон. В твоем мире нет ни чувства вины, ни военных конфликтов, ни меня». «Сентиментальщина. Мерзко». Тяжелые слова пачкают пол, образуя темную, бессмысленную массу. Пока стригу надеюсь, что Тамамори не опустит взгляд на мою пошлую искренность. Нет ничего вульгарнее честности. А Тамамори говорит. Ерунду, как обычно. Что-то про невозможность сосредоточиться, когда у меня в руках скальпель и немного про новые идеи. Ничего не замечает. Я слушаю послушно, будто бы у меня совсем нет других занятий. Притворяюсь, что поддаюсь пустому мурлыканью. Шея Тамамори испещрена кровеносными сосудами. Дернется, скажет глупость какую – и либо захлебнется кровью, либо будет ходить со странной прической. Зависит от моих желаний. Я упиваюсь абсолютной властью, очищая височные зоны от лишнего и бережно придерживая пустую голову: - Что ты там про гомосексуальные связи Генриха VIII сказал? Какой Мартин Лютер? Пик их эротического взаимодействия – обмен хамскими письмами. Но, если хочешь прочувствовать на себе английскую реформацию, я рад устроить. Давлю лезвием чуть сильнее, срезаю лишнего – и весь Тамамори бурлит, возмущается. «Гамлет» у него исключительно о черепах, история – о борьбе двухметровых великанов с сифилисом, а жизнь – о сохранении прически. Негодник знает: каким-нибудь вечерком я обязательно вырежу на его затылке неприличное слово. И буду прав. Прохожу чуть дальше – поддаюсь соблазну. Скальпелем задеваю мочку. Маленькую, левую, желтоватую, с родинкой в уголке, поалевшую – не от смущения. Ненароком, клянусь! Дата неправильная под руку попала. И хирург способен на ошибку: - Во-первых, ухо я тебе так и не отрезал. Во-вторых, ты мне тоже много чего обещал, Тамамори-кун. И кто из нас лжец? Тот, кто знакомит меня с альтернативной историей Британии или невинный шутник? Ты переписал судьбу целой империи и пару раз случайно совершил геноцид. Я замираю, рассматривая всклокоченного, дурашливого, возмущенного, моего Тамамори – и порывисто целую в ухо: - Эй. Не злись. Потом сходим в кино. «Я люблю тебя, Тамамори-кун, всего, от макушки до последнего иероглифа». «И однажды откажусь от метафор». «Bon appétit».