Политика

-И ты уверен в том, что советская власть поступает неразумно? -прорычал Московский.       Саше казалось, что стоящий перед ним в военном кителе человек вовсе не имеет способности самостоятельно мыслить. Горящие красным глаза насквозь прожигали худую и бледную фигуру Ленинграда, испепеляя без остатка. Тонкая линия губ была злостно сжата, на челюсти заходили желваки, а лицо побагровело. -Да, я уверен в этом и буду стоять на своем мнении до самого конца, -со стеклянными, наполненными болью глазами произнёс Невский. Худые пальцы опирались о стол, стоящий сзади, а и без того фарфоровая кожа стала как белый лист бумаги.       Они просто стояли и сжигали друг друга взглядами. Один красный, как чёртов советский флаг, и полностью охваченный злобой, без намёка на светлые эмоции. Другой, как мраморная статуя, с немигающим взглядом ждал своей участи. Александр ощущал себя брошенным в угол куском мяса, который сейчас разорвёт самый опасный хищник.       Рука столицы медленно переместилась на кобуру, скрытую под формой. Ленинград, боясь дышать, следил за движениями Москвы. Позорная в такой ситуации пелена слёз появилась на прозрачных глазах, а верхняя губа жалостливо дёрнулась. Но он не сдвинулся. Ни на миллиметр.       Револьвер переливался в руке всеми оттенками серого. Дуло блеснуло под светом едва горевшей лампы. -Спрашиваю последний раз, Александр Петрович, -низкий стальной голос эхом пронесся по пустой квартире, -Вы уверены в своём решении не поддерживать власть Советского Союза и политику товарища Сталина? -Мы живем, под собою не чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны, А где хватит на полразговорца, Там припомнят кремлёвского горца, -процитировал Невский и, смотря в некогда голубые, как небо, глаза, произнес, -Абсолютно.       Рука с револьвером поднялась. Саша не отводил взгляда. Он никогда не думал, что получит пулю от него. Нет, это не тот Миша. Этот говорит лишь о величии СССР и врагах в лицах запада и Европы. Тот Московский умел искренне улыбаться и испытывать эмоции. То, что стояло перед ним, не было тем Михаилом Юрьевичем.       В голове судорожно, как страницы книг, перелистывались моменты. Вот он на своём первом балу. А здесь заплаканный Александр прижимается, как к последнему кусочку живого, Мише. А вот и 1812. Ленинград быстро пропускает его. Злосчастный декабрь 1922. Он ненавидит этот год почти так же, как и Москва саму северную столицу сейчас.       Три.       Саша последний раз смотрит в чужие глаза, не сдерживая слезу.       Два.       Бледные веки закрыли полупрозрачную радужку. Мокрые дорожки покрывают лицо.       Один.       Вздох. Осечка.