Часть 3
5 апреля 2024 г., 22:59
Время близилось к десяти вечера, когда Чонгук появился на пороге Хосока, открывая своими ключами дверь. Омеге не привыкать, что друг иногда остается у него, правда, за последние полгода это стало частым событием.
Хосок всегда был рад ему. Умел согревать и поддерживать. Не выспрашивал и не пытался вытянуть из альфы причины его нахождения здесь, лишь одаривал яркой улыбкой, утешал и вкусно кормил, создавая комфорт и даря спокойствие. Вот и сейчас, встречая на пороге друга, Хосок улыбается, но не загружает расспросами, а лишь идет наливать чай на кухню, чтобы в уютной тишине оставить альфу одного. Хоби знает, если тот захочет поговорить, он придет сам. Чонгук такой. Его нельзя принудить и заставить, нельзя выпытывать из него, все равно толку будет ноль. Он сам решает, с кем и когда ему говорить.
Чон еще на первом курсе приглянулся Хосоку. Тогда он был еще более сдержанным, чем сейчас, необщительным, робким, но добрым и непринужденным. Он, как и многие ребята, кто поступил в университет лишь благодаря своим стараниям и таланту, сторонился тех, кто жил иначе, кто мог позволить себе жить на полную катушку, растрачивая деньги родителей. Эта разница все равно, так или иначе, существовала в стенах ВУЗа, несмотря на то, что поступить в главный спортивный университет страны было нелегко для каждого. Количество мест — ничтожно, а желающих — много.
Для поступления необходимо было пройти несколько кругов ада: оценки аттестата и вступительных экзаменов были лишь верхушкой айсберга, по которой отсев проводился сразу. Далее шли результаты расширенной медкомиссии в клинике при университете, включающей трехдневное посещение психолога, сдачу огромного количества анализов, МРТ головного мозга, КТГ, флюорографию, проверку зрения, заключения невролога, хирурга и других специалистов. Возможность подделать результат не было, поэтому многие отсеивались и на этом этапе. Потом шел отбор по физической подготовке: сдача нормативов, демонстрация на практике своих навыков по выбранному виду спорта. И только после проводились отдельные личные собеседования с тренерским составом, медицинскими работниками, психологом и, в заключение, с ректором. Лишь единицы доходили до этих этапов, лишь единицы становились студентами этого учебного заведения, поэтому каждый учащийся старался уважительно относиться друг к другу.
Раньше Чонгук учился в обычной школе, среди простых ребят среднего класса. Это, конечно, глупо разделять людей по социальному статусу, но в данных реалиях это было более чем уместно. Еще в школе он начал играть в хоккей, быстро стал нападающим, и уже спустя пару лет его тренер подал вместо него заявку в ВУЗ. Чонгук сопротивлялся, долго кричал и ругался, ведь кто так поступает? Он может и не хотел всю жизнь связывать себя со спортом, хотя в тайне мечтал быть самым лучшим хоккеистом столетия. Но Чон всегда думал, что ему до главного университета дальше, чем пешком до Китая. Ведь все знали, кто учится в нем, какие громкие имена выходят оттуда. Чонгук был слишком не уверен в себе, своем таланте, и лишь старенький, проживший и повидавший не одного мальчишку-хоккеиста тренер Сон Хенджу видел в нем то, что не замечал в других своих подопечных. Огонь, страсть, азарт, адреналин — все это плескалось в глазах еще маленького Чонгука, а высокая точность ударов, маневренность, владение телом и скорость поражали. Хенджу видел, что этого парня необходимо раскрыть полностью, нужно было подтолкнуть еще не верящего в себя парня к большим успехам. Тогда было много разговоров, много тренировок и подготовка к вступительным. Ни родители, ни сам Чонгук не верили в вероятность того, что он сможет поступить. Лишь Хенджу не отступал. Сыпал аргументами, что если не получится он всегда сможет выбрать другую профессию, всегда сможет поступить в другой университет с его-то отличным аттестатом. В итоге младший сдался, родители старались не показывать свою обеспокоенность выбором будущей профессии, а тренер ликовал внутри, отчетливо видя юного мальчишку на самой вершине. Он слишком много прожил, слишком много видел и за всю свою карьеру хорошо научился распознавать таланты.
Так Чонгук и попал в университет, сам не веря, что получилось. Плакал вместе с родителями, сидя на кухне, когда читал приказ о зачислении на бюджетное место с предоставлением комнаты в общежитии. Благодарил тренера, даже подарил ему целый набор говядины, за такую веру в него. Весь вечер говорил с ним по душам о жизни, о мечтах. Чонгук не мог понять до сих пор, что в нем особенного и почему Хенджу так вцепился за него, почему так верил, почему так хотел, чтобы именно он поступил в главный университет спорта. Но тренер лишь, улыбаясь, отвечал:
«Ты будущий чемпион, Чонгук. Ты будешь следующей гордостью Кореи после Ким Уджина. Только никогда не останавливайся. Никогда не сдавайся. Не жалей себя, но и не работай на износ, хорошо спи и следи за своим здоровьем. Всегда совершенствуйся, учись новому и никогда не думай о том, что ты уже добился чего-то. Все может рухнуть. В тебе много талантов, о которых ты не подозреваешь», — он говорил вкрадчиво, заглядывая младшему в глаза, пытаясь внушить эти мысли. — «Прости, я не звездный тренер и не могу раскрыть в тебе все, что я вижу. Но я знаю, что там тебе помогут. Ты сам убедишься, когда поймешь свое преимущество перед другими игроками. Ты будешь очень быстрым, малыш.»
Ровно через год после поступления, он пригласил Хенджу на первую свою игру в университете. Тогда они выиграли, а сам он забил четыре шайбы в ворота. Он видел блестящие глаза старого тренера, видел восхищение и гордость. Чонгук уверен, что этот взгляд и этот человек еще на долгие годы останутся у него в памяти. Жаль, что жизнь не жалеет и забирает, как ему кажется, лучших самыми первыми. Ровно через месяц после той игры, Чонгуку пришла весть о том, что тренер умер. Старость не жалеет никого, подкрадывается медленно, незаметно, а потом слишком неожиданно бьет и добивает. Тогда Чонгук улыбался сквозь слезы. Ведь если бы не этот мужчина, если бы не его вера в Чона, никогда бы его здесь не было. Без Хенджу не получилось бы ничего.
Сегодня, выходя из цветочного с огромным букетом цветов, он ни на секунду не сомневался в своих действиях. Ему нужно к нему, к первому, кто смог в нем разглядеть стоящего игрока. Выезжая из парка, он думал о Тэхёне, о его запахе, погружаясь в мысли о том, как тот стал таким, потом мысли перешли на Уджина, а далее он вернулся к своим истокам. Именно поэтому сейчас он стоял возле могилы одного из самых важных людей в его жизни.
— Добрый вечер, тренер Сон Хенджу. Простите, что редко появляюсь, но вы ведь наблюдаете за мной верно? — чуть улыбаясь, говорит Чонгук, присаживаясь на траву рядом с плитой, на которой выгравировано лицо тренера — такое теплое, с морщинами, пропитанное душевностью и покоем.
— Я очень надеюсь, что вы рады за меня. Я не большой специалист в разговорах, но вы же уже знаете, что у меня лежат три контракта с Америкой? Верно? Но я не определился. Боюсь прогадать, понимаете? Я все еще порой не верю, что меня хотят там видеть, что я смог так далеко зайти. Мне предлагают огромные деньги, Хенджу, и это… Это пугает. Простите, но рядом с вами, я все еще будто подросток. Мне не у кого спросить совета, понимаете? — он смотрит на лицо тренера и закусывает губу, отводя взгляд. Тяжело говорить вот так, тяжело признаваться в своих страхах, но кому еще он может все это рассказать? — Родители, как бы я их ни любил, не понимают в этом совершенно ничего. Они радуются любым моим победам, радуются, что я интересен не только на родине, но и за рубежом. Мой нынешний тренер — он профессионал, но в нем, как бы это сказать, нет души, что ли. Он, как робот, всегда четко, строго, уверенно. Он ругает, порой хвалит, он переживает, конечно, за нас, хочет, чтобы каждый смог хорошо устроиться в мире, но с ним нет уютных разговоров, нет откровений — лишь рабочие моменты. Возможно, просто я много прошу? — он снова прикусывает губу, поднимая глаза к небу.
Хочется хотя бы минуту поговорить с Хенджу снова, услышать гневные тирады о том, что он опоздал, о том, что слишком медленный, а еще услышать его крик на площадке: «Бей, Чонгук, бей! Сам, без паса! Давай!» или: «Ты как черепаха с яйцами, Чонгук!». А еще вспоминается любимая фраза, сказанная как-то раз после тренировки лично ему, наедине: «Люби не себя в хоккее, а хоккей в себе». Для младшего это стало жизненным кредо. Только вот его самого-то кто-то любит?
— Я слишком часто ощущаю последнее время нехватку тепла. Это странно. Вся жизнь складывается хорошо, карьера вроде идет в гору, — Чонгук всматривается вдаль, говоря тихо. Солнце уже зашло за горизонт, оставляя еще после себя красивое яркое небо. А потом резко поворачивает голову в сторону монумента с испугом. — Вы только не подумайте, я не жалуюсь, — будто и правда подросток, тараторит Гук. Если бы кто-то увидел, ни за что бы не поверил, что этот парень, всегда уверенный в себе, своих силах, сдержанный, может выдавать такие эмоции. — Я просто хочу, быть кому-то нужным не как отличный игрок или трофей, а как Чон Чонгук, — он отводит взгляд в сторону, не в силах смотреть на лицо тренера, застывшее в нежной улыбке. Он молчит несколько минут, будто ожидая ответа, но, к сожалению, вокруг лишь тишина.
— Сегодня я познакомился с сыном Ким Уджуна. Представляете? Ким Тэхён. Омега. Сын великого хоккеиста будет теперь учиться со мной в одной группе. Это удивительно. И если честно, он необыкновенный. И знаете, он очень теплый и уютный. С ним спокойно было просто молчать.
Чонгук молчит. Знает, что выглядит странно, но кому какое дело, верно? Он здесь сейчас обнажает душу, может, сумбурно и скомкано, но он умеет лишь так. Небо окрашивается в темный, намекая, что пора уезжать, а не блуждать в потемках по кладбищу. Еще ведь к Хосоку ехать, да и вставать с утра рано. Пора прощаться.
— Простите, тренер Хенджу, что я тут все выговариваю вам, но вы и сами видите, возможно больше, чем я думаю. Мне пора ехать, — он встает с земли и смотрит на надгробие. Проводит пальцами по таким знакомым чертам.
— Вы ведь прожили свою жизнь хорошо, верно? У вас остались дети, внуки и мы — воспитанники, которые стараются вас не забывать, — бросая взгляд на букеты стоящих рядом цветов, проговаривает шепотом альфа. На них красуются ленты: «Любимому тренеру», «Любимому учителю», «Самому лучшему отцу и дедушке». — Вы смогли оставить тепло в сердцах большого количества людей. Я вам благодарен. За все благодарен. Спасибо, — с этими словами он кланяется глубоко на девяносто градусов, задерживаясь на несколько секунд, а потом выпрямляется и уходит, думая о том, что он, наверно, хотел бы так же. Хотел бы оставить след в жизни других людей, дарить свое тепло, свой свет. Только жизнь заставляет прятать все глубоко внутри, скрывая за серостью будней.
Он давно выстроил барьеры, обозначил границы. Раньше он был мягче, возможно, из-за возраста, возможно, из-за того, что не знал, как работает спорт. А сейчас он стал жестче, тверже. Пропала нежность во взгляде, плавность в движениях. Только Чимин видел его другим. Этот омега подчинил и раскрыл его с другой стороны. Освободил и выпустил всю нежность, что собиралась годами и пряталась, под гнетом жестких тренировок. И снова мысли об омеге… Раньше, приходя домой, Чонгук отпускал себя, позволял миловаться, позволял нежности выбраться наружу. А сейчас ее не хочется дарить, не хочется отдавать тому, кто не ценит. Он даже порой думал, что в нем все просто исчезло, думал, сам виноват, что Чимин стал таким. Но сегодня лишний раз подтвердилось обратное. Сегодня утром, возле университета, смотря на родное лицо, он не чувствовал у себя тяги к нему, не почувствовал, что хочется окружить заботой. Ничего. И вот, что странно, рядом с Кимом в парке ему этого захотелось. Захотелось убаюкать этого омегу, который в момент стал будто крошечным, залезая с ногами на узкие качели, захотелось прижать к себе и наслаждаться тишиной.
Прислушиваясь к своим чувствам и мыслям, прожитым за день, Чонгук совсем не заметил, как чай уже остыл, гостеприимно заваренный Хосоком. Надо поговорить бы с ним, да только сил нет. Слишком много размышлений было, слишком много событий произошло. Он встает и выходит с кухни, так и не притронувшись к напитку. Нужно принять душ и выспаться. Утро не обещает быть добрым.
***
— Ким Тэхён! Вставай, блять! — Джин, если кричит — то кричит на всю округу. Омега лишь морщится — снова утро совсем не доброе. — Какого черта ты орешь?! — восклицает Тэхён, даже глаз не открывая. — Время пять утра. Тренировка у альф начинается в семь. А ты сидишь тут сопли на кулак наматываешь. А ну живо приводи себя в порядок и дуй на лёд. Быстро, Тэхён! — Я не успел с ними обсудить свое присутствие, Джини, — зевая, проговаривает Тэхён, крутясь на кровати, подозрительно большой для его комнаты. — Тэхён! — разъяренный Джин всегда знал, что этот соня спит до победного, а потом несется на всех порах на свой любимый лед. Только вот истерика младшего случалась крайне редко, поэтому есть шанс, что тот просто забыл поставить будильник на утро. — Да встаю я, встаю, — он открывает один глаз и хмурится. Он в родительской спальне. Воспоминания вечера разом ударили в голову. — Я что, уснул прямо здесь? — смотря на старшего брата, что стоит в проеме двери, уточняет Ким. — Я надеюсь, это был риторический вопрос, Тэхён. — Черт, Джин. Сколько времени? — Для особо одаренных, пять утра. Пять утра! Ты в родительской спальне, не переодетый, проревевший до часу ночи, уснувший здесь же и, напоминаю, выпивший бутылку, сука, моего любимого вина, — не сбавляя громкости, чеканит Джин. — Прости, я куплю тебе его сегодня по дороге домой, — открывая глаза и садясь на кровати, говорит младший, не поднимая головы. Да, вчерашний вечер был не из легких. Он вернулся после парка домой и просто закрылся в комнате родителей. Долго просматривал альбомы, воспроизводя в голове счастливые моменты, потом включил любимую музыку папы, забрал из холодильника бутылку красного вина и, подпевая, танцевал, пока не зашелся в рыданиях. Он винил папу, винил отца в том, что сейчас он здесь, что ему приходится проживать такую жизнь без них. Он винил себя в том, что не достаточно хорош для омеги. Потом лил слезы, просил прощения за все, что мог вспомнить. Говорил в пустоту о том, как скучает, как любит и как ему их не хватает. Тэхён лежал и скулил, как маленький ребенок, чувствуя, будто его все оставили, не рассказав, как дальше жить. Он запивал боль и обиду вином, жалел себя и брата. Благодарил Бога, что хотя бы Джин остался рядом с ним. Тэхён не мог связно и логично мыслить вчера. Он сгибался, а слезы застилали глаза от безысходности. Ему мерещился их запах. Ведь родственники, и те, с кем вы повязаны метками, могут ощущать запах друг друга, несмотря на блокаторы. Поэтому он отчетливо знал такой нежный запах лаванды, который легко всплывал в сознании и напоминал Прованс Франции, создавая иллюзию присутствия. Отец же носил запах бергамота. Иногда, он становился тяжелым, горчил, но когда родители танцевали и смеялись, их ароматы смешивались настолько красиво и ярко, что юный омега слушал их сплетение и расплывался в наслаждении от улыбок, атмосферы и единственной выученной фразы отца на французском, которую он неустанно повторял в стенах этого дома лишь для своего омеги. «Je t'aime». — Тэхён, послушай, — Ким и не заметил, как Джин присел на корточки рядом с ним, пытаясь заглянуть в глаза. — Мне тоже их не хватает, малыш. Я тоже скучаю по ним. Но нам нужно жить дальше, прошу, вставай. Они бы не хотели, чтобы ты так мучился из-за них, — он вымученно посмотрел на своего младшего брата, такого открытого и опустошенного, что у самого сердце сжалось. Он старше, возможно, циничней и, как альфа, чуть проще воспринимает всю сложившуюся их жизнь, но он все еще брат, и позволить этому изумрудику быть настолько разбитым он не может. Как бы ни кидала их жизнь, он Тэхёна очень сильно любит. Джин садится на пол и гладит острые коленки омеги, успокаивая. — Я помню, как-то раз ты сильно меня разозлил, Тэхён. В тот день у меня было свидание с одним омегой, а ты испортил мою любимую рубашку, испачкав ее в красках. Ведь ты тогда очень любил ошиваться у меня в комнате и играть на моей кровати, — он чуть усмехается, когда вспоминает это. — Тогда, зайдя в комнату и увидев тебя всего перепачканного и оттирающего руки моими вещами, я думал, что прикончу тебя, — смеется, чувствуя, как на его руки обхватывают тонкие пальцы. — Я тут же влетел на кухню и высказал все папе, что он совсем не следит за тобой, что совершенно не может тебя контролировать, раз не заметил, как младший сын пакостничает. Но знаешь, папа даже не разозлился на меня. Я стоял и душил его феромонами, а он лишь вытирал руки полотенцем и пристально вглядывался в мои глаза. Папа долго молчал. А я ходил по кухне и все кричал и кричал, — он поднимает на Тэхёна взгляд и видит ту же теплоту и нежность, что были во взгляде старшего омеги. Тэхён внешне похож на отца — почти точная копия, но вот душа, свет, глубина этого омеги — точная копия их папы. — Папа выслушал меня, не перебивая, а потом, когда я успокоился, он подошел и обнял меня. Он сказал, что понимает меня, понимает, что быть старшим братом нелегко, ведь у меня это впервые. А еще он сказал, что ему тоже тяжело, ведь он впервые папа двух совершенно разных детей, что он впервые папа омеги, и проживает свою жизнь также впервые, не зная как правильно и как лучше поступать, — альфа видит блеск в глазах младшего, у которого вот-вот хлынут слезы, да и у самого в душе кошки скребут, но не позволяет отвести взгляд от омеги. — Он тогда слегка улыбнулся мне и ушел в свою комнату, а когда пришел в его руках была точно такая же рубашка, что ты испортил. Оказалось, папа еще на днях заметил, что моя уже поистаскалась, заметил, что от времени она немного пожелтела, а я ведь продолжал ее носить, почти каждый день, хотя, по правде, она немного маловата становилась. И он купил точно такую же, только чуть побольше. Папа отдал мне ее и сказал идти собираться, а то я опоздаю на свидание, а омег нехорошо заставлять ждать. Правда, я ее чуть не сжёг тогда, пока гладил, но это другая история. А отец… Он прописал мне хороших пиздюлей в зале за эту выходку. Ты ведь тогда наябедничал ему, что, видите ли, я неуважительно общаюсь с папой. Мы на ринге были два часа, Тэхён, понимаешь? Два часа. Я вообще удивлялся порой, почему отец выбрал хоккей, в боксе он бы тоже добился успеха, — он видит легкую усмешку младшего, что смотрит на него сейчас так пристально, вслушиваясь в эту историю. Тэхён ее не помнит, и старший сейчас открывает какую-то новую главу в его воспоминаниях. — При каждом моем промахе он говорил, что вместо того, чтобы обвинять во всем омег, мне самому бы надо научиться контролировать свои эмоции. Он говорил, какой я пример подаю, объяснял, что я альфа и несу ответственность за тебя и за папу. Каждый раз, когда я пропускал удары, он говорил, что он, как альфа, не позволит мне так общаться со своим омегой. Понимаешь? Меня тогда это удивило. Ведь папа действительно был его омегой. Тем, кого он любил, а тут я с такими нападками. Мне было стыдно. И ведь из-за чего? Из-за рубашки. Он два часа мне таким способом пытался объяснить, что в том, что произошло, нет ничьей вины, рассказывал о том, что делал я, будучи маленьким, и какие хлопоты доставлял им в твоем возрасте. Это нормально быть маленьким, познавать мир разными способами, а я был старше и должен был думать наперед. Я ведь мог закрыть дверь на ключ, мог попросить тебя выйти из комнаты и порисовать в гостиной, когда уходил в душ и видел, что ты снова лезешь с красками на мою кровать. Отец мне говорил, что я всегда должен просчитывать все на несколько ходов вперед, как в жизни, так и в боксе. И сейчас, Тэхён, я могу тебе сказать, что ты не один. Ты со мной. Я несу за тебя ответственность, как старший брат, который научился просчитывать все наперед. Я понимаю, что тебе их не хватает. Мне тоже. Но их не вернуть, а мы здесь, живые, и нам надо двигаться дальше. Расти, становиться героями своих жизней. Они научили нас многому, и мы благодарны им. Не нужно о них думать со слезами. Вспоминай с улыбкой и счастьем, что такие прекрасные люди были нашими родителями. Главное, что мы есть друг у друга, и ты должен знать, что всегда, в любой момент, ты можешь прийти ко мне, чтобы ни случилось. Они оба срываются на слезы, обнимая друг друга от нахлынувших эмоций, осознавая и понимая, что ближе нет никого. Родные люди, которые могли жить, ссорясь, как кошка с собакой в силу сложности характеров, но смогли найти друг в друге тепло, которого так не хватает сердцу среди чужих людей. — А теперь, мой маленький омега, я прошу, собирайся. Ты должен идти туда и показать, что ты достоин. Что ты — сын своего отца, что ты — один из лучших, и никто и ничто не позволит тебя сломать. Ты же знаешь, что Дохён этого и добивается. Он сидит и ждет, когда ты рухнешь, когда рухну я. Но мы же не позволим нашему отчиму нас сломать? Верно? — проговаривает тихо Джин, вытирая слезы Тэхёна. — Мы справимся. Мне нужно время, чтобы разобраться вместе с юристами со всеми делами, просмотреть законы Кореи и Швеции, чтобы мы могли сами распоряжаться тем, что принадлежит нам. — Хорошо, — отвечает младший, впервые подавая голос и легко обнимая старшего за плечи. Ему необходим был этот выплеск, этот разговор. Ему и вправду надо собраться, взять себя в руки и идти покорять новые вершины. Слишком рано расслабился, а ведь ему всегда говорил отец, что жизнь может развернуться на сто восемьдесят градусов и все заиграет по-другому. — Вот и славно. Я пошел делать завтрак и поеду в офис, а ты шлепай в душ и бегом на тренировку. У тебя не так много времени. С этими словами старший вышел из такой родной комнаты, не оглядываясь. У него у самого воспоминаний — целый вагон и маленькая тележка. И не будет он говорить омеге, что также не спал, сидел под дверью и пил виски, слушая всхлипы младшего, слышал все его слова, что он говорил, сам плакал, правда тихо, чтобы никто не услышал. Не нужно этого знать его изумрудику, для него он должен оставаться сильным старшим братом.***
— Доброе утро, Чонгук, — омега слегка треплет альфу по темной макушке, сидя на постели рядом. — Еще пять минуточек, — тихо шепчет куда-то в подушку альфа, совершенно не желая выбираться из теплой кровати. — Никаких пяти минут, Чон. Время пять утра. Тебе еще ехать за экипировкой домой, а потом на тренировку. А ну вставай, давай, — пытаясь стянуть одеяло, проговаривает омега. — Хоби, а завтрак сделаешь? — открывая один глаз, отвечает альфа, искоса посматривая на друга, что улыбается в ответ слишком ярко. — Уже. На столе твой любимый жасминовый чай и сырники. А я на пробежку. Давай вставай уже, опоздаешь ведь, — дует губки омега, недовольный тем, что альфа все еще в постели. — Спасибо. Я тебя обожаю, Хоби, — приподнимаясь на локтях и посылая воздушный поцелуй, отвечает Чонгук. — Ой, все. Не подлизывайся. У тебя двадцать минут, чтобы собраться. Ключи у тебя есть, так что давай шевели своей задницей. Увидимся в универе. Хосок одаривает друга самой искренней улыбкой и выходит, оставляя Чонгука одного. За все время много ходило слухов вокруг их дружбы. Кто-то думал, что Чон изменяет Чимину с ним, кто-то думал, что один из них безответно влюблен. Все было мимо. Да были моменты, когда даже сам Хоби порой ловил себя на мысли, что слишком дорожит этим человеком, слишком сильно привязался и слишком сильно любит. Но сколько раз бы он ни пытался посмотреть на него с другой стороны, ничего не выходило. В период одиночества он порой размышлял о том, что, может, стоило попытаться и перевести их отношения в другое русло, но каждый раз, заметив привлекательного омегу, все мысли об альфе забывались, убеждая его в том, что даже самый лучший альфа, которого он встретил, не может перекрыть его тягу к омегам. Да и Чонгук никогда не давал повода думать о нем в другом ключе. Лишь иногда, вот на таких ночевках, позволял видеть другую свою сторону — мягкую, открытую и нежную. Чонгук провожает взглядом омегу и снова падает на подушку. Он вообще не выспался. Кто придумал ранние подъемы? Ему всегда они давались очень тяжело, хотя вроде и должен был привыкнуть, с его-то родом деятельности. Он вот не может, как омега, в пять утра выглядеть так, будто сошел с обложки журнала; не может заставить себя идти и бегать несколько кругов вокруг парка; не может и шагу из дома ступить, пока кофе не попадет в его организм. Тихо поскуливая, он все же поднимается и направляется на кухню, мысленно благодаря друга за заботу. Лишь спустя час он оказывается около своего дома. Ему нужно переодеться, забрать форму и пару учебников. Мысли снова возвращаются к Чимину. Сейчас не хочется совершенно выяснять отношения, что требуют внести ясности. Он открывает дверь в квартиру и замирает на пороге. Это явно не то, что он хотел увидеть в шесть утра. Пакеты с мусором стоят возле порога, несколько пустых бутылок валяются то там, то здесь, не говоря уже о том, что запах в квартире стоит отвратительный. Он проходит вглубь и видит разбросанные вещи, остатки какой-то еды, стаканы с каким-то непонятным содержимым. Складывается ощущение, что в его доме вчера прошла очень громкая вечеринка. Чонгук заходит в спальню, готовый прямо сейчас вышвырнуть своего омегу из дома. Тот лежит не раздетый на заправленной постели в обнимку с пустой бутылкой. Зрелище так себе. Альфа чуть ли не рычит. Он, не скрывая своей злости, проходит к шкафу и вынимает необходимые вещи. Переодевается, не стараясь даже быть тише, забирает сумку с экипировкой и уходит. Не время сейчас устраивать скандал, ведь омега даже глаза не открыл за все это время. Вот так значит он переживает? Размышляет об их будущем? Чон ненавидит посторонних в квартире. Это его крепость, его дом. Домой можно звать гостей на тихие вечера, чтобы поиграть в настольные игры, немного выпить, вкусно покушать, посмотреть что-то из новинок кино, либо просто посидеть и поболтать, но тут явно произошло что-то другое. Даже не хочется представлять, что вчера устроил омега в их доме. Хорошо, что хоть в спальне не видно следов погрома. Чонгук с грохотом закрывает дверь и срывается вниз. Он, конечно, любит это чудо, но терпеть уже нет сил. Сколько еще он будет позволять омеге вытирать об него ноги, сколько раз он будет прощать и стараться понять? Он садится в машину и едет в сторону университета. До тренировки еще сорок минут, а значит есть время, чтобы успокоится, прийти в себя и даже заехать в любимую кофейню за чашечкой американо. Альфа паркуется у кофейни, сразу отмечая, что похоже он не первый гость, раз у входа припаркован новенький хендай. Альфа проходит внутрь и не может сдержать своего удивления. Рядом со стойкой, подперев рукой голову, с закрытыми глазами стоит Ким Тэхён, явно ожидая свой заказ. Картина слишком милая, чтобы быть правдой. Это совсем не тот Тэхён, которого он видел вчера. Сейчас омега выглядит сонным, взлохмаченным, в спортивном сером костюме с капюшоном на голове. Чонгук и сам не лучше — стоит такой же растрепанный и немного помятый от недостатка сна. Он окидывает взглядом омегу и подходит ближе. Альфа чуть склоняется ниже, пытаясь заглянуть в глаза этого милого создания, а тот чуть покачивается, будто проваливается в сон, но из-за неудобной позы рука того и гляди соскочит. Он аккуратно щелкает по носу омегу, у которого оказывается есть очаровательная родинка на самом кончике, и расплывается в улыбке, видя, как Тэхён дергается и щурится от света. — Чонгук? — с хрипотцой то ли от удивления, то ли ото сна проговаривает омега, убирая руку, и чуть причмокивает, когда рядом с ним ставится его латте. Чонгук делает заказ и возвращает взгляд на Тэхёна, что так и стоит рядом, жадно глотая свой кофе, борясь со сном. — Ким Тэхён, не ожидал тебя увидеть здесь, — смотря пристально, говорит альфа, облокачиваясь боком на стойку. — Я как-то тебя тоже не думал здесь встретить, — отвечает на взгляд омега. — Я здесь каждое утро, когда ранние тренировки. А ты почему здесь, да еще так рано? — Я вообще-то тоже перед тренировкой решил заехать. Какие еще тренировки у него могут быть? У них в университете нет хоккейной команды омег. Значит ли это?.. — Ты собрался к нам на тренировку? — альфа удивленно озвучивает мысли вслух. — Ты догадливый, — омега даже не стал врать, все равно Чонгук узнает. — Тэхён, но у нас нет возможности тренироваться с омегами. Ты сам это знаешь. — Чонгук, — голос становится резким, — у меня нет возможности тренироваться где-то еще. Я хотел отложить этот разговор, но видно — не судьба. Я буду тренироваться с вами. — Нет, — твердо и холодно. — Как это нет? — омега даже теряется от такой холодности. — Нет — это значит нет. При всем моем уважении к тебе, к твоему отцу, но ты не будешь тренироваться с нашей командой, — проговаривает альфа, начиная злиться. Он и так не в очень хорошем расположении духа. — Чонгук, но я… — Нет, Тэхён, — перебивая, говорит альфа, ставя точку в разговоре. Тэхён словно просыпается, как только остается один посреди кофейни. Он не может вот так получить отказ. Из-за какого-то альфы сейчас все может пойти наперекосяк. Это невозможно. Он быстро выходит из заведения и направляется к своей машине. Его взгляд натыкается на альфу, что стоит между их автомобилями. Тэхён подходит медленно, боясь спугнуть. Рядом с Чонгуком все ощущается по-другому. Омега не может вести себя, как обычно, будто вчерашний вечер раскрошил все барьеры. Ким понимает, что рядом с этим парнем не может быть высокомерным, не может язвить и требовать, он лишь хочет быть услышанным, чтобы позволили выговориться и поняли. С ним хочется быть настоящим. — Чонгук, — омега медленно подходит сзади и слегка дотрагивается до плеча альфы, — давай поговорим? — О чем, Тэхён? — Чонгук резко разворачивается, натыкаясь на огромные изумрудные глаза, что смотрят так открыто и обеспокоенно. — Выслушай меня, я все объясню. — Нечего объяснять, — выплевывает альфа, прожигая взглядом, — мои ведь слова все равно ничего не значат. Так? Так какого черта ты мне говоришь это? Спрашиваешь? Зачем, если заведомо понятно, что я ничего не решаю? Разговор явно строится не так, как хотелось бы Киму. Но тем не менее, омега не злится. Он понимает Чона. Официально Тэхёну нельзя тренироваться с альфами, нельзя выступать на матчах в команде альф, но у него нет выбора совершенно. — Послушай, — омега подходит ближе. — Я вынужденно уехал из Швеции. Я не могу больше играть, но мне необходимо хотя бы поддерживать форму. Я не прошусь в основной состав, я даже не прошу быть на скамье запасных. Я прекрасно знаю, что мне нельзя. Просто позволь тренироваться вместе с вами. С ректором я договорюсь, никто не пострадает из-за того, что я буду ходить на тренировки. Ты — капитан команды, и ты можешь повлиять на остальных игроков. Это последний курс, Чон. И мне нужно не потерять рейтинг для того, чтобы уехать по заграничному контракту, — он проговаривает это четко смотря в глаза напротив. — Я не собираюсь заводить интрижек на корте, не собираюсь мешать вам, просто мне нужно на лед. Чонгук смотрит на такого искреннего Кима и теряется. В очередной раз. Да что с ним вообще?! Почему этот омега так действует на него? Почему хочется быть настоящим, честным и открытым? — Ты понимаешь, что это небезопасно в первую очередь для тебя? Одиннадцать человек, и все альфы. Мало ли что может случиться на тренировке. Ты омега, тебе не место среди альф в хоккее. Одним силовым могут приложить так, что ты больше не встанешь, Тэхён. — Так ты за меня переживаешь? — Тэхён щурит глаза, пытаясь увидеть правду в черных омутах. — Тебе не кажется, что это неуместный вопрос? — альфа склоняет голову набок. — Не кажется. — Я думаю, что тебе не стоит тренироваться с нами. Но я уверен, что ты все равно будешь играть, несмотря на то, что я, как капитан команды, против. Ведь ты же добьешься своего. Ты такой же, как и большинство богатеньких омег, вы всегда получаете то, что хотите. Разговор окончен. Тэхёну вроде бы надо разозлиться, но головой понимает, что Чон прав. Ему действительно не место в команде. Ким вообще все понимает, и это разочаровывает, расстраивает и хочется плакать прямо здесь и сейчас, на этой чертовой парковке, смотря, как альфа уезжает в строну университета. Но сдаваться не хочется. Это будет чертовски сложный год.***
Чонгук запутался. Первое, что пришло в голову, когда он уехал из кофейни, то что этот омега странно на него влияет. И почему его так беспокоит состояние Кима? Ну, приложили бы его на корте, сам ведь напрашивался? Он ведь действительно мог разрешить тренироваться с ними, понимая, что Тэхёну просто некуда больше идти. Успокаивая себя тем, что это не его проблемы, не его жизнь, он не заметил, как доехал до ВУЗа. Ему предстояла сегодня нелегкая задача: необходимо было донести до ребят новости о Хёнджине. Он знал, что не все будут искренне сочувствовать парню, ведь у кого-то теперь появится больше шансов проявить себя. Чонгук не успевает выйти из машины, как рядом паркуется уже знакомый автомобиль. Тэхён. Да, блять, какого хрена?! Почему все омеги вокруг него такие непослушные? Альфа больше не сдерживается, выходит из машины, наблюдая, как омега достает форму из багажника. Тэхён рядом с огромной сумкой выглядит маленьким и хрупким, но при этом очень расслабленным, несмотря на их разговор. — Все-таки решил все сделать по-своему? — заговаривает Чонгук, нагоняя парня. — А ты все так же беспокоишься? — вернув себе дерзость и высокомерие, проговаривает Ким, не удостоив Чонгука взглядом. — Ты начинаешь меня злить, Тэхён. — А ты не злись, альфа, и радуйся, тому, что мой зад сегодня останется на скамейке. Я не намерен идти против твоего слова. Так же, как и не хочу подключать Намджуна, — он останавливается, не доходя до корта считанные метры, и смотрит на Чонгука, который также останавливается. — Ты все говоришь верно, Чонгук. Я все понимаю, правда. Но я загнусь, если не буду играть. Там, — он указывает на крытый корт, — вся моя жизнь. Я, может, и выгляжу как избалованный омега, но это совсем не так. Многие думают, что выбор моей карьеры был сделан отцом, но и это не так. А еще многие думают, что лишь благодаря связям я сумел высоко взлететь, но и тут ошибка. Чонгук, задумайся о том, каково это — жить с отцом, которого все считают великим хоккеистом? Мне не давали послаблений, с меня спрашивали в три, а то и четыре раза больше. До сих пор все ждут, что я смогу повторить успехи отца. Но самое главное то, что я искренне всем сердцем люблю этот вид спорта. Это уже образ жизни. Я месяц не был на льду, месяц не держал клюшку. Мне хочется лишь делать, то, что я люблю, то чем я дорожу и что действительно заставляет мое сердце биться сильнее. Я уверен, ты поймешь меня, — он вздыхает и опускает голову. Слова даются ему нелегко. — Насчет тренировок с командой не переживай. Я не выйду на лед с вами. Но этот корт, он манит, Чонгук. И никто меня не остановит. Я найду способ быть там. Чонгук слышит отчаяние в голосе омеги. Он слушает Тэхёна и запоминает каждое слово. Впервые с ним кто-то так откровенно беседует спустя лишь пару дней знакомства. Каждая фраза Кима находит свое место в душе Чона. Слишком все эти мысли ему знакомы. Он и сам такой же — не представляет себе жизни без хоккея, не представляет, что делал бы, если ему запретили бы играть. Он смотрит на поникшего Кима, и душа в клочья разбивается. Альфа внутри с ума сходит, хочет защитить, сберечь, успокоить. И как этот омега смог пробраться так глубоко, что даже его альфа готов склонить голову перед этим изумрудом? Таких эмоций он не чувствовал никогда, даже с Чимином. С ним все было постепенно. Альфа долго привыкал к омеге, не сразу появилось желание оберегать, не сразу появилось влечение и принятие омеги. А тут вот так сразу, спустя два дня знакомства внутренняя сущность просто срывается с цепи, скулит и мечется от того, что Киму плохо. Слишком сильные эмоции вызывает омега внутри у альфы, только Чонгук держит себя в руках, не позволяя и лишнего шага. Чонгук и Тэхён стоят в тишине, не зная, что сказать, да и как в глаза посмотреть друг другу. Ким теребит сумку руками, кусает губы, да смотрит себе под ноги, сдерживая порывы слез. А Чон не отводит взгляд от корта. И снова ощущение, будто души сами говорят друг с другом. Будто не нужно им ничего и никого вокруг. Они одновременно сталкиваются взглядом, и это становится точкой отсчета. Один теряется в непроглядной тьме, а другой утопает в изумрудном блеске. Чонгук силой притягивает к себе Тэхёна и обнимает за плечи, а Тэхён позволяет выдохнуть и плачет где-то на груди у альфы, чувствуя легкие поглаживания по спине. — Тише-тише. Все будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем, изумрудик, — шепчет Чонгук в светловолосую макушку. Они стоят так недолго, все же времени до тренировки остается все меньше. Ким поднимает блестящие глаза и впитывает в себя этот пронзающий, уверенный взгляд, что направлен на него. Ему впервые хочется быть слабым. Он чувствует, что омега внутри успокаивается, когтями скребет, не желая отпускать альфу, хочет подчиниться, но все же отстраняется первый. — Спасибо, Чонгук, — он вытирает остатки слез рукавом толстовки, стараясь больше не смотреть на альфу, и уходит в сторону корта. А Чонгук бредет следом, осмысливая то, что произошло. Внутри альфа воет, хочется еще и еще ощущать в руках этого омегу. Не хочет уже отпускать. Но ведь это неправильно. Он не свободен. Он принадлежит другому. И как объяснить это поведение хотя бы самому себе, он не знает. Просто в один момент все потеряло смысл, кроме Тэхёна, что стоял поникшим. Ничего не волновало — лишь он. На самом деле Чонгук уже взрослый мальчик и понимает, что произошло. Его альфа принял омегу в лице Ким Тэхёна. Раньше, когда он был юным, отец всегда говорил ему о том, что как бы сам человек не любил другого, но если внутри альфа не принимает омегу, то ничего хорошего из отношений не выйдет. Чонгук не знал, как это проявляется. Ему объяснили, что внутри в один момент альфа просто не находит себе места, если омеге плохо и радуется будто ребенок, когда его омеге хорошо. И будучи с Чимином в отношениях, он думал, что он это чувствовал, но похоже это все было не то. Он хотел защищать, оберегать, пытался помочь, успокаивал, вместе с ним делил радость и успехи, но все было на уровне разума, ведь они пара, а вот сущность внутри никогда не поднимала вой, не скулила и не металась, когда Паку было плохо, не дурачилась и не виляла хвостом когда омега получал награды. А здесь внутри все будто горело от того, как хотелось прикоснуться. От того, как хотелось сгрести в охапку и унести куда-то в тепло и согреть, спрятать от всех бед. Чонгук, будто всем своим нутром, чувствовал то, насколько измотан был Тэхён, насколько тот подавлен. Хотелось хотя бы чем-то помочь. Чонгук знал, что если альфа так проявил себя, то это о многом говорит. Альфа лучше чувствует родную душу, лучше разбирается в людях, и сопротивляться ему и жить в разлад с внутренней сущностью очень и очень сложно, практически невозможно. Человек просто может сойти с ума от переизбытка противоречий внутри самого себя. Но об этом явно стоит подумать позже. Сейчас не время и не место.
