Se sentir vivant

      Ощущение неправильности не отпускает, вцепившись в плечи костлявыми ладонями, на которые ощутимо, прямо поверх собственных, ложатся грубые мозолистые пальцы, и Дань Хэну не нужно поворачивать голову, чтобы узнать этого человека, из-за которого почва из-под ног исчезает до сих пор.       Ведь кроме Блэйда больше ни от кого не исходит проклятая аура, сметающая всё живое на своём пути, пропитывает внутренние органы мужчины чёрной вязкой жидкостью, словно мазутом, вместе с кровью, и живёт во всё ещё бьющемся сердце — когда-то полноценном органе живого человека, не обременённого тяготами мирского бытия, встретившего свою смерть так глупо по вине одного конкретного человека.       Чувство вины — ужасное чувство. Вина, она как яд — токсичная, въедливая, как грязь, под кожу, в каплилляры и вены, по сосудам к органам, как смертельная болезнь, и так по кругу до тех пор, пока приступы удушья в который раз за долгие годы жизни не скрутят тело в три погибели и не заставят задыхаться от пронзительных криков в мокрую от слёз подушку после ночных кошмаров — частых гостей и верных спутников самого противного чувства после жалости.       Вот ещё не хватало себя жалеть после случившегося в далёкой жизни. В прошлой жизни, в первом своём воплощении, Дань Хэну — тогдашнему Дань Фэну — не казалось, что он совершает роковую ошибку, ставя на кон жизнь одного человека ради спасения множества других, что приведёт к ненависти не то что всего Альянса и нескончаемым пыткам, каждое из которых тело помнит слишком хорошо, всё ещё в настоящем ощущая фантомные следы квантовых и электрических разрядов и кое-где следы от цепей на запястьях.       Но не их ненависть волнует больше, её удаётся игнорировать и не воспринимать так серьёзно, пускай ныне живущие Старейшины помнят все прегрешения его прошлого воплощения и проклинают за вхождение в круг перерождения, будто видьядхара не заслуживает ничего хорошего, словно ничего человеческого в Дань Хэне (Дань Фэн давно мёртв и никогда не вернётся) нет, а весь тот свет от него — фальшивка.       Как и они сами. Никто не может узнать правду, потому что не хотят слушать и слышать, как бы Дань Хэн не пытался, но всё тщетно — крик в пустоту и то эффективнее, потому и смириться со всем проще. Просто плыть по течению и покорно склонять голову, признавая вину Дань Фэна, словно один и тот же человек, хотя они совершенно разные, как Инь и Ян, чёрное и белое, день и ночь, зима и лето и другие противоположности, кто бы там что об их схожести ни говорил.       Больше всего волнует ненависть чужая, обволакивающая чёрно-красной аурой, струящаяся под кожу вместе с волнами разрушения в тех местах, где прикосновения Блэйда ощущаются на самом деле. Не фантомами, преследующими во снах, а реальными, скользящими по запястьям, особое внимание уделяя следам от оков под рукавами ханьфу, поглаживания по ним вызывают трепет особый и оттого болезненный.       Не должно так быть.       Не стоит Блэйду так Дань Хэна касаться, словно вся ненависть к нему испарилась в один миг по щелчку пальцев.       Словно месть за смерть Инсина, прошлого воплощения, не дающее спокойно умереть в настоящем и жить вечно с адской болью, ядовитым дурманом уничтожающей по крупицам разум, значения больше не имеет.       Словно каждое прикосновение навевает воспоминания из прошлой жизни, где счастливы оба, смеются и пируют сладости побед, плачут от горечи поражений все вместе, наедине любя друг друга так неистово, чтобы громкими вздохами наполнять покои, выдыхать в губы слова жаркие признания, сжимать в объятиях так крепко, чтобы ломались кости и дыхание сбивалось, лишая остатков разума.       Как дикие животные, не видевшие друг друга давно и наконец дорвавшиеся до возможности покрывать каждый миллиметр кожи горячими поцелуями, путать пальцы в серебряном облаке длинных волос, оттягивать каждую шёлковую прядь, теряясь в непередаваемых ощущениях близости.       Потому что можно позволить себе любить просто так, обменяться судьбоносными клятвами, одна из которых «не терять друг друга даже после смерти» — настоящее проклятие, нашедшее своё воплощение в облике пронзённого мечом Дань Хэна, вернувшего себе облик Пожирателя Луны, которого даже путём реинкарнации не избежать, — горечь во рту скапливается от мысли, что всё было зря, — и Блэйда, решительно настроенного вернуть долг и отыграться за тот удар копьём в грудь, оказавшийся фатальным, мучительным проклятием.       От этого проклятия не спастись, не спрятаться нигде, да и нет смысла шнырять по углам вечно, слепо надеясь и веря, что за тобой не придут и не захотят поквитаться. У Блэйда есть сотни причин убить его, стереть в порошок или сжечь волнами ненависти, но почему-то он медлит, находясь непозволительно близко. Неправильно близко. Уничтожающе выдержку близко и одновременно так далеко, что просто становится плохо.       Тело мужчины напряжено, каждая мышца ходит ходуном под тонкой бледной кожей, Дань Хэн замечает это, когда оборачивается, с трудом глаза поднимая на лицо, когда-то любимое и до сих пор по-прежнему прекрасное, по которому разобрать что-либо сложно: Блэйд мастерски прячет свои чувства и мысли за непроницаемым каменным фасадом, до последнего не выдавая истинных намерений до внезапного сокрушающего удара мечом.       Но почему-то меч не вонзается между третьим и пятым рёбрами, где неистово заходится сердце, обрывая окончательно жизнь и унося на круг перерождения. Тяжёлая аура не обрушивается волнами, не проникает в разум и не сжирает его вместе с воспоминаниями, превращая в куклу без памяти, без жизни и цели. Не сжимаются на горле пальцы, сдавливая сонную артерию, пока трепыхающееся в жалких попытках вобрать крупицы спасительного кислорода в лёгкие открытым ртом тело не обмякнет навсегда в сильных руках, на одной из которых до сих пор надет наруч, один из тех, что подарен был в качестве благословения союза Небесами.       И от этого становится больнее, чем казалось несколькими часами ранее. Не потому что прямо сейчас решается судьба, давно уже предопределённая, загнавшая в угол, а потому что Блэйд не делает ничего, что стоило бы сделать, ведь видьядхара этого заслуживает. Заслуживает плевков душу, грубых слов, проезжающих по ушам наточенным топором, смерти в конце-концов от рук когда-то же убитым собственными руками любимого друга, потому что не было выбора.       Но никак не того, что на щёку лягут мозолистые пальцы, скользнув выше, огладят скулу самыми кончиками незаслуженно нежно, заставив замереть от неожиданности и, демоны его забери, ласки, так напоминающей о болезненном прошлом, что просто невыносимо.       Вспоминать его хочется и не хочется одновременно, окунуться в горько-сладкий коктейль из ощущений и переносить его на настоящее время, где не должно такого случиться никаким образом. Собственное тело не должно поддаваться и поощрять касания, должно оттолкнуть и обрубить на корню эту связь.       Ведь нельзя привязаться к Блэйду сильнее, чтобы в очередной раз потерять его по собственной ошибке, как в далёком прошлом. Нельзя привязываться, как бы не противилось этому сердце, всегда выбиравшее одного конкретного в любых проявлениях и ипостасях, как бы не соглашался разум с тем, что пора завязывать с этими чувствами, не утратившими себя спустя несколько столетий.       Среди всех страхов именно этот самый сильный.       Дань Хэн не собирается терять его снова.       — Блэйд, — дыхание прерывистое, хриплое и будто чужое, как и давший трещину голос, — что ты делаешь? Это неправильно, Блэйд, так не должно быть.       Но его не слышат и не хотят слушать, поддевая кончиком носа заострённую мочку, сменившую цвет на алый из-за повышенной чувствительности и контраста, вызванного разницей в температуре их тел — кипящая лава и ледяной океан, способные убивать как вместе, так и по отдельности силой разрушения.       — Почему нет? — горячий шёпот опаляет дыханием и вызывает табун мурашек на коже, спускаясь вязкой удушливой волной по всему телу от корней волос до кончиков пальцев на ногах, с трудом удерживая их обладателя от падения, но это вряд ли случится — поймают. — В каком бы воплощении или времени мы не встретились, ты по-прежнему трус, Дань Хэн.       — Называешь меня по имени, надо же. С каких пор тебя так это волнует? — смешок срывается с губ раньше, чем разум успевает обработать сказанное и послать сигнал в организм отреагировать иначе и не показать, что реплика колит иголкой по обнажившимся откровением нервов и волнует — волнует конкретно Дань Хэна.       Не волновать не может, не скручивать никак обожжённые кислотой внутренности под взглядом внимательных глаз, поймавших собственные в ловушку: окровавленный рубин в отражении чистейшего изумруда кажется самой правильной вещью на свете и будто вытягивает из головы дурные мысли.       — С тех самых пор, как я в этой жизни встретил тебя. Неправильно, нельзя — выбрось эти понятия из головы и скажи, чего ты боишься?       Блэйд — хищник по натуре, ещё более наглый, чем был Инсин. Один его длинный шаг вперёд равен нескольким назад на кончиках пальцев — невозможно сопротивляться волнам доминантности, исходящим за многие километры, от его ауры воздух пропитывается железной тяжестью, осевшей на плечи дополнительным грузом подступающей к горлу паники, а когда безжалостно зажимает в угол, отрезая любые пути к отступлению, — волна ужаса накрывает Дань Хэна с головой.       Я боюсь. Боюсь-боюсь-боюсь, так боюсь привязаться к тебе, заново впустить с корнями в своё сердце.       Боюсь наделать ошибок, как глупец Дань Фэн, не послушавший советов, и уничтожить тебя своими руками.       Боюсь увидеть умирающего тебя по моей глупости.       Я просто боюсь привязаться снова, Блэйд.       Дань Хэн молчит. Говорить не может, все нужные слова застряли в горле вместе с хрипами, срывающимися с губ на вдохах и выдохах, приросший к нёбу язык не в силах отвечать за речь и двигаться, формируя слова в чёткие предложения, хоть и многое нужно сказать — это будет правильно и честно по отношению к Блэйду, чьи руки легко обхватывают чуть ниже затылка и тянут на себя, позволяя ладонями упереться в широкую грудь, привлекающую внимания не меньше подёргивающегося при глотании адамова яблока.       — Скажи это, — ловит взгляд своим собственным, так внимательно разглядывает, склоняясь ближе и будто тем самым пытаясь найти в чистых изумрудах ответы на волнующие вопросы, потому что действительно волнует и важно, — Дань Хэн, пожалуйста, скажи это.       Если бы можно было утонуть в человеке, то Дань Хэн давно бы захлебнулся и ни о чём не жалел. Внутри лопается что-то с громким пронзительным треском, отрывая подаренные когда-то крылья, летит в пропасть и ударяет об острые скалы, заставляя давиться буквально, каждой клеткой ощущая спектр из сменяющейся на цветные блики под веками на жившую так долго внутри пустоту, и так по замкнутому кругу.       Кажется, именно таким способом гиповентиляция чередуется с гипервентиляцией, если таково вообще возможно, потому что дышать невозможно полной грудью, а смотреть нормально на своего персонального мучителя тем более. Блэйд невыносим настолько, что руки опускаются, а тело летит по рациональной лестнице в пропасть безумия, ведь через секунду Дань Хэн обнаруживает себя уткнувшимся в мертвецки ледяную шею, пахнувшую приятно до одури, сбивчиво повторяя невнятно:       — …привязаться… потерять боюсь, за тебя боюсь, Блэйд. Боюсь, что ты исчезнешь также по моей глупости! — в конце срываясь на крик, Дань Хэн ударяет несколько раз по груди и обессиленно утыкается обратно, ощущая себя выжатым, разбитым и с собравшимися в уголках глаз непролитыми слезами, готовыми скатиться по щекам в любой момент.       Слабо. Жалко. Мерзко. Мерзко-мерзко-мерзко! Не мучайте, просто дайте вдохнуть нормально и перестать терзать себя чувством вины за всё и сразу: за себя прошлого и свои ошибки, за тяжёлые решения, погубившие многих, за себя настоящего, ходящего по тонкой грани между оборвать все связи и быть несчастным, зато живым, и побыть эгоистом и просто упасть в обжигающий лёд, умерев мгновенно.       Сложно.       Но выбор давно очевиден.       — Глупец.       Дань Хэн знает, что глупее него существа не сыскать, потому позволяет себе крошечную улыбку, тёплую, топящую рубины на дне радужки Блэйда, своей кривой, но зато искренней, улыбкой, добившей нервную систему окончательно.       Сдаётся.       Поднимает белый флаг и обрывает страховочные тросы, ныряя с головой в омут имени Блэйда, за которого держаться надо и не отпускать больше никогда и ни за что.       В какие-то моменты Вселенная имеет привычку схлопываться до плотного кольца, отрезая от всего остального мира тех, кто заслуживает побыть подольше в своём персональном Раю несколько блаженных мгновений.       Непонятно, кто кого первым целует, да и неважно, — это правильно.       Отпускать страхи и не возвращаться к ним, понимая, что не удастся быстро побороть свою фобию, но рядом с близким человеком это возможно, — тоже правильно.       Но ещё правильнее исследовать тела друг друга руками, изучать, словно впервые, по каждой родинке вести губами и кончиками пальцев, ощущая кожей крупные мурашки и улыбаться сквозь слёзы, потому что можешь себе позволить побыть счастливым, даже если завтра весь мир перестанет существовать, превратившись в звёздную пыль.       Всё правильно, если касается того самого, кто во всех временных пространствах и отрезках пролетающих перед глазами прошлых жизней не безразличен.