Руководство по укрощению Дьявола

Сону опаздывает. И это, в целом, не удивительно — нет большей лжи, чем сладкое «еще пять минут», и нет большего удовольствия, чем понимающая и всепрощающая преподавательница математики, которая, несмотря на все стереотипы, ни голоса не поднимет, ни разозлится на опоздание. И пусть до занятия остается не целых двадцать минут, он не отводит взгляда от экрана телефона, предпочитая неспешно жевать остывший сэндвич и с интересом наблюдать, как неизвестный ему ранее блогер изучает заброшенные стены госпиталя на острове Повелья, Италия. Не сказать, что Ким верит в потустороннее, но подобные видео всегда возбуждают в нем неожиданное чувство тихого ужаса, которое, в свою очередь, дарует определенное удовольствие, воодушевление. Полуразрушенные строения, разбросанная и заржавевшая утварь, скрипучие кровати без намека на комфортабельные матрацы, а также, самое «привлекательное», многочисленные надписи, рисунки, иероглифы, связанные то с дьявольским началом, то с читающимся между строк безумием. Это странно, это жутко, это, черт возьми, интересно! Настолько, что мысль об опоздании волнует в последнюю очередь, а ранее горячий чай становится всего лишь водой с привкусом трав. Его родителям, с час назад покинувшим квартиру, невдомек, что их сын уже не в первый раз нарочито опаздывает на первый урок, будучи поглощенным интернетом, и Сону действительно благодарен судьбе за то, что его преподавательница никогда не оповещает о его приходах с десятиминутным опозданием, позволяя происходящему из раза в раз оставаться стабильным. Юноша согласен с тем, что поступает некультурно и невоспитанно, но, признаться, мук совести не ощущает — откуда взяться этой самой совести, если все семнадцать лет своей жизни он живет в шоколаде благодаря красивым глазкам и весьма безбедным родителям? Очень сложно оставаться безгрешным, когда вокруг столько соблазнов, а потому Ким и не стесняется поддаваться внутренним демонам, пусть и не полноценно. Все же, меру знать надо в наглости: дольше десяти-пятнадцати минут опоздания ни-ни, а про «не прийти» и вовсе речи не идет. Случай еще не настолько запущенный! Когда остается меньше пяти минут до начала, он и спохватывается — закидывает на плечи кожаный рюкзак с очаровательным брелком-Дитто, игнорируя висящий на спинке стула пиджак от школьной формы, и выбегает из квартиры прямо так, в одной рубашке, так как погода этой осенью почти что летняя. Его встречает теплый ветер, приятно обволакивающий тонкий стан, и бесцветное солнце на ярко-голубых просторах чистого неба. Сону нравятся безоблачные дни, они напоминают о днях, когда он бездумно бегал по тропинкам с мальчишками, размахивая палками и представляя, что он посреди важного задания по спасению человечества. Никаких забот и волнений, никаких звонких уведомлений, заставляющих закатить глаза и прислонить палец к сенсору, дабы открыть чат с лучшим другом и по совместительству соседом по парте. чонвоша: сону блять где тебя носит??!

сону:

ну иду я

ща по лестнице подниматься буду

а ч такое?

чонвоша: у нас препод новый и он говорит что опозданий терпеть не будет БЕГИ БЫСТРЕЕ МНЕ ОДНОМУ СТРАШНО

сону:

втф...

а может мне просто не приходить..?

извините, туберкулез был((

чонвоша: НЕСИ СЮДА СВОЙ СИМПАТИЧНЫЙ ЗАД КОМУ СКАЗАЛ А Сону лишь сглатывает, складывая лавандового оттенка телефон пополам и пряча его в переднем кармане брюк. Чонвон, знает юноша, не паникер совсем, а каждое новшество встречает больше с интересом, чем с испугом, и посему такая реакция не может не удручать Кима, перешагивающего через несколько ступенек разом и оказывающегося у двери нужного кабинета уже запыхавшимся. Стоит ли ему постучать? Или, может, сперва прислушаться? Поразмыслив, кореец налегает на дверь и прижимается ухом к деревянной поверхности, чтобы спустя пять секунд ощутить свободное падение, а там и сильные руки, обхватившие талию в попытке удержать, да крепкую грудь, прижатую отныне к его щеке. Это пиздец. — Я бы предпочел, чтобы на моих занятиях подобных выражений не звучало, — низким тембром, выделяющимся выразительной хрипотцой, звучит над головой, и Сону с дрожью отшатывается от крупного тела перед собой, силясь поднять взгляд не слишком резко, но и не зашуганно — справедливости ради, он действительно зашуган, иначе бы не упустил того, как фраза, произнесенная мысленно, сорвалась с уст едва заметно. Когда Ян ему в панике строчил о том, что их новый преподаватель не терпит опозданий, он явно забыл предупредить его кое о чем не менее важном — а именно о внешних данных, по всей видимости, японца, и подчиняющей ауре, против которой идти не то что не хочется, от нее только дрожать и жаться в угол желание появляется. Он высокий, под сто девяносто сантиметров, не меньше; спортивный, что стало понятно по одной грудной клетке, к которой был прижат Ким секундами ранее; симпатичный до безумия, ведь о его линию челюсти можно порезаться, а в глазах можно утонуть по собственному же желанию; а также, самое будоражащее, стильный — о, да, Сону сейчас улетит в стратосферу от шелковой черной рубашки, так красиво облегающей бицепсы, крупных часов, смотрящихся на обвитой венами руке внушительно, и свисающего с плеч пальто, делающего образ по-настоящему достойным. И юноша, кажется, на мгновение теряется, думая, что вот она — любовь с первого взгляда, его долгожданная судьба, только следующая фраза сбивает весь настрой начисто, а слюни сами собой подтираются, оставляя после себя лишь горькое послевкусие: — Без формы, с опозданием, — перечисляет бездушно мужчина, поправляя тонкую оправу очков. — Вы уверены, что не ошиблись заведением? О, или, может, у Вас есть достойная причина? Переводили бабушку через дорогу? По классу разносится гнусаватое хихиканье, а Сону, впервые очутившийся в подобной ситуации, невольно пунцовеет, явно пристыженный чужим сарказмом. Внешний вид действительно обманчив. И Ким, на первый взгляд миловидный и абсолютно невинный, спешит доказать, что работает это негласное правило и в его сторону: — Двоих, представляете, — он приподнимает брови и состраивает удивленное выражение лица — знает, что переигрывает, но это лишь добавляет остринку в и без того колкий ответ. — А форму съела собака. — Вместе с домашним заданием? — к его удивлению, в ответ на его уверенный кивок преподаватель лишь снисходительно улыбается, но следующие слова японца заставляют Кима возмущенно надуть губы: — Тогда, Ким Сону, я с радостью обсужу это с Вами после занятий. А сейчас, прошу, присаживайтесь на свое место, пока я не вышвырнул Вас из класса за возмутительное неуважение. Сону повторять дважды нет нужды: он почти со стеной сливается, когда, обойдя несколько парт, присаживается за свое место, рядом с которым Чонвон напряженно ковыряет ногтем кутикулу — сколько бы раз Ким ни говорил ему, что это не лучшая привычка, Ян лишь пожимает плечами и продолжает. Сложно сказать, из чего подобная напряженность возникла, но, вспоминая сообщения друга, Сону окидывает взглядом нового преподавателя, заставшего многих врасплох — кто-то был поражен внешними данными, кто-то со страхом принял его строгость и, как убедился сам Ким, любовь к сарказму, а кто-то в два фронта сразу. И он, кажется, и сам в оба окунулся, но после личного конфликта задумывается о том, что внешность ничего не стоит, если характер оставляет желать лучшего. Есть исключения, конечно, но Нишимура Рики не входит в их число (чтобы избежать лишних вопросов — имя преподавателя большими буквами выведено на доске, и Сону не удивится, если японец объяснял столь гигантский шрифт издевательским «для особо одаренных» или «для слепошар»). Он почти стонет от досады, когда встречается с острым взглядом преподавателя во второй раз — от него выворачивает наизнанку, а желание скрыться возрастает в геометрической прогрессии с наивысшим значением знаменателя. А Ян по левую руку, как и подобает примерному президенту студенческого совета, лишь внемлет каждому редкому слову, стараясь не то что произвести хорошее впечатление, но не нажить себе проблем, как это только что сделал его лучший друг. Впрочем, Сону и проблемы — каноничный пейринг, за который Чонвон топит, как за блины с клубничным вареньем и чипсы с газировкой; и ведь даже не скрывает этого, отчего Сону каждый раз беззлобно фырчит. Ян даже не удивляется, когда краем глаза замечает Кима, прячущего лицо за перевернутым учебником в попытках избавиться от непрошенного внимания дьявольского — никак иначе, именно дьявольского — преподавателя. И только он хочет указать на то, что юноше стоит хотя бы перевернуть учебник, как за него это делает японец: — Ким Сону, я, признаться, уважаю Ваше стремление к изучению материала. И я поражен тем, с какой страстью Вы вникаете в перевернутые абзацы — смею предположить, в таком положении освоение информации проходит куда эффективнее, — Нишимура давит язвительностью, с нарочитой вежливостью обжигая опоздавшего сарказмом, — но я бы предпочел, чтобы Вы слушали то, что я говорю. Сейчас я делюсь важной информацией по поводу будущего экзамена, и, поверьте, эта информация Вам пригодится больше, чем тренинг по чтению вверх ногами. Сону все-таки стонет от досады. Настолько громко, что математик не сдерживает усмешки, а одноклассники и вовсе задыхаются в приступе — и, на минуточку, у некоторых этот приступ вызван не смехом, а крайним обожанием, так как усмехается Рики горячо. Не просто горячо, а чертовски горячо. И Ким бы сам повелся, если бы не второй подъеб со стороны преподавателя за столь короткий промежуток времени. — Простите, Мистер Нишимура, — цедит юноша, приподнимая уголки губ почти что убедительно. Он знает, что выглядит очаровательно, когда улыбается, вот только плещущееся в глазах раздражение скрыть сложно, отчего выражение его лица наверняка вызывает смешанные чувства. Если, конечно, это исчадие ада у доски способно чувствовать хоть что-то, в чем Сону, положив руку на сердце, сомневается. Он бы сказал нечто колкое в ответ, не утруждаясь выказывать уважение преподавателю, на которого зуб точит за разбитое сердце (и не важно, что Ким сам придумал, и сам же расстроился!) и бесстыжий сарказм, однако в мыслях красным горит «оставлен после занятий», а рядом Чонвон предупреждающе скалится, так как не горит желанием вытаскивать друга из очередной переделки — в прошлый раз он перед директором чуть ли не чакону танцевал, виртуозно придумывая на ходу, как же в руках его дражайшего соратника оказалась вишневая сигарета. Ян, разумеется, прекрасно осознает, что не обязан всякий раз оказываться рядом и делить одну большую проблему пополам, и тем не менее все равно протягивает руку помощи. И с некоторых пор — с той самой вишневой сигареты — Киму, вроде как, даже стыдно перед собственным другом за то, что тот почти вынужденно втягивается в любое недоразумение, возникающее с подачки излишне свободолюбивого Сону, а потому он и не подает голоса, предпочитая довольствоваться вырисовывающимися в голове картинами того, как он все же дерзит в ответ, дабы показать новому преподавателю, что он не лыком шит. Но что-то ему подсказывает, что даже сквозь его молчание Рики легко различает предложения без намека на цензурную лексику. Не что-то, а широкая ухмылка и прищур почти хищных глаз, поражающих своей чернотой — возникает чувство, что радужка японца абсолютно чернильная, но ему, хочет Ким это признавать или нет, чертовски идет. Когда Нишимура наконец отводит свой взгляд, Сону вдыхает полной грудью — без давящего взора дышится легче, да и думается лучше, ведь, он клясться готов, острые глаза преподавателя и до тяжелой стадии шизофрении довести могут. Впрочем, не то чтобы он особо собирается думать эти сорок пять минут (уже тридцать пять, да), ведь жизнь всего одна, математика — лженаука, а интернет — товарищ на века, в котором можно и объяснение найти к нужной теме, и, что самое главное, решение нужных задач. А, следовательно, потому отсутствие чужих глаз на себе и является облегчением по большей части — мошенничать приятнее без лишнего внимания. Рики тем временем аккуратно стягивает с плеч дизайнерское пальто Prada (и, думает невольно Сону, неудивительно, что его выбор пал именно на этот бренд; как говорят — «Дьявол носит Prada»), и присаживается на край собственного стола, продолжая бессмысленное вещание. Его слушает разве что Чонвон, даже пометки оставляющий в своем потрепанном блокноте, и несколько отличниц на первых партах, что в их случае спорно, учитывая то, какими голодными глазами они скользят по стану преподавателя. «Жуть», — проносится в мыслях; «Неудивительно», — твердит душа. И она, к счастью или к сожалению, права. В данном помещении температура на несколько градусов выше по ощущениям, а каждая особа женского пола, да и несколько особей мужского, бессознательно следят за каждым движением Нишимуры, словно он — добыча, а они — хищники, готовые перегрызть друг другу глотки за ощущение чужой плоти во рту. Только сравнение это не верное совсем, ведь по итогу хищником является именно тот, за кем неустанно следят бесконечные пары глаз; Сону пытается понять, что же такого привлекательного в его чертах, раз даже он повелся с первых секунд, но чем дольше он вглядывается, тем сильнее становится ощущение того, что не все здесь чисто — Рики хорош собой, это бесспорно, однако ранним притяжением он словно бы и не отличается. Сердце Кима более не ударяется о грудную клетку отчаянной птицей, а слюна не собирается во рту — как будто осознание реальности, в которой Нишимура пристыдил его два раза перед полным классом, развеяло мимолетное наваждение. И это странно. Сону поджимает губы, наблюдая за действиями преподавателя с прищуром почти диким, исконно лисьим. Тот приподнимается, увитой венами рукой зачесывая иссиня-черные волосы назад, и вскоре стирает собственное имя с доски, чтобы после не менее большими символами объявить новую тему для изучения. Геометрическая прогрессия. Ким усмехается, а затем ненавязчиво наклоняется к Чонвону, чтобы прошептать ему на ухо: «в первой задаче по данной теме он будет высчитывать знаменатель того, с каким отрывом либидо наших одноклассников растет от одного взгляда на него?». Ян шикает, но не может скрыть тихий смешок и тень ухмылки на его устах, ибо замечание его друга вполне себе справедливое. Занятие проходит тихо, даже слишком: не слышны перешептывания соседей по парте, ранее бывшие неотъемлемой традицией, и шуршание переворачиваемых страниц едва ли различимо, несмотря на могильную тишину, опускающуюся в моменты того, как Рики оставляет ученикам несколько минут на решение отдельных задач. А Сону, собиравшийся досыпать желанные мгновения, по итогу в темпе вникает в геометрические прогрессии и их составляющие, потому как Нишимура на него смотрит, да не просто смотрит, а пожирал глазами. Он понятия не имеет, чем заслужил такое внимание (и не важно, что он опоздал, нагрубил, а потом еще и шевелил рот матом в сторону преподавателя), но он этому рад определенно меньше, чем были бы те же одноклассницы, пускающие слюни на протяжение всего урока. Чертов математик, чертов Дьявол! Со спасительным звонком приходит и долгожданное облегчение. Ким просит Чонвона подождать его у двери, как только Рики с сухим прощанием оканчивает занятие, и вскоре плетется к учительскому столу с самым несчастным выражением лица из возможных — отдельное спасибо миловидной внешности и базовому навыку выживания (притворству). Он играет из себя виноватого почти правдоподобно, когда обращается к преподавателю: — Мистер Нишимура, — мягко мычит он, словно провинившийся щенок; а на деле — лис, провинившимся себя не считающий совершенно. — Я бы хотел попросить прощения за опоздание. И за свое поведение, разумеется, тоже. Быть может, мы могли бы забыть о данном недоразумении в этот раз? — Нечего ходить вокруг да около, — японец глаза закатывает, опираясь о край стола и поправляя тонкую оправу очков. — Ты настолько же раскаиваешься, насколько я горю желанием тратить свое время на невоспитанного школьника. Свободен. Сону пораженно приподнимает брови, когда Рики резким скачком переходит на грубое «ты», но комментировать изменения не решается — в конце концов, главным для него остается то, что он свободен от лишних проблем. — Благодарю, Мистер Нишимура! — яркая улыбка заставляет преподавателя лишь фыркнуть и перевести собственное внимание на одну из учениц, подошедшую к столу с вопросом — да, конечно, с вопросом, а еще с двумя расстегнутыми пуговицами блузки. Впрочем, это уже не дело юноши, что пулей к Чонвону стремится и хватает его под руку, лишь бы скорее покинуть ненавистный кабинет, а там и спуститься к первому этажу, где в столовой уж наверняка витает аромат свежеиспеченных булочек. К моменту официального обеденного перерыва их разбирают голодные ястребы а-ля ученики средней школы, и потому Сону всякий раз пробирается сразу после первого урока, чтобы успеть отхватить себе кусочек утреннего счастья. А Ян всегда безоговорочно следует за ним, пускай сам к вкусностям не притрагивается, и лишь пачка апельсинового сока оказывается в его руках — апельсинового, ибо других вкусов, кроме томатного, в буфете нет. И когда Ким уже вовсю уплетает любимейшую булку с творогом внутри и сахарной пудрой сверху, к ним резко подлетает одна из учениц параллельного класса, находя себе место напротив Чонвона. Чон Соен. Она тот тип людей, который знаком со всеми, и одновременно с этим не знаком ни с кем. Все ее знают, но никто точно не может сказать, какой цвет ее любимый и какое настроение у нее сегодня. Сону находит ее приятной в общении — она проста, никогда не лезет в душу, а подсаживается к ним за стол всегда с чем-то интересным, будь то сплетня или же вопрос для размышления. — Привет, мальчики, — она здоровается, приглаживая свежевыкрашенные блондинистые волосы к голове. — О, Соен, — Ян ставит полупустую пачку сока на стол. — Какими судьбами? — Вы же видели нового преподавателя математики? — Ким фыркает, морща лицо и всем своим видом выказывая собственное отвращение — о, да, порой он отличается злопамятностью. — По всей видимости, да. В общем, поговаривают, что он замешан в нелегальных делах. — И? — один из юношей приподнимает бровь: во-первых, зачем им эта информация, которая звучит, как бред, во-вторых — какого хрена? Нишимура появился буквально час назад в их жизни, а особо юркие индивидуумы уже начали копать под него. — Что «и»? Сами подумайте, — Чон многозначительно приподнимает брови, — он определенно при деньгах: у него пальто от «Prada» и туфли от «Valentino»! А еще его внешность, которая и с ног сбивает, и пугает одновременно — я один раз с ним взглядом пересеклась в коридоре, и мне теперь проходить там страшно. И чтобы он, при всей свой статности, просто взял и устроился преподавателем в школе? Вам не кажется это слегка подозрительным? Что ж, зерно истины в словах Соен определенно есть, не может не подметить Сону, однако каким образом в сумме данные факторы ведут к тому, что он связан с преступным миром? — Но с чего ты взяла, что он нелегал? — все-таки спрашивает юноша, слизывая с пальцев оставшуюся пудру; он не выглядит особо заинтересованным, и все же вслушивается, так как у него с Нишимурой свои счеты. — Не ко мне вопросы! — она отмахивается. — Спрашивайте Вонен, это она была в числе первых, кто начал строить догадки. Для справки, Вонен — Ким не знает ее фамилии, да и не спрашивал — достаточно популярна в кругах старшеклассников; не только потому, что она красива, но и из-за ее умения заболтать любого — с ней не бывает скучно, но и надоедливой ее не назовешь. Она частенько является той, кто становится первопричиной разного рода слухов, но никогда особо отрицательных, что Чонвон явно уважает в ней — в конце концов, ему меньше проблем как президенту; а Сону плевать, ему бы просто услышать что-то новенькое и помусолить тему. — Это была шутка, не понимаю, почему многие восприняли ее серьезно, — слышится над головой, и кореец едва за сердце не хватается, поворачивая голову в сторону подошедшей девушки. — Я просто пошутила, что Мистер Нишимура идеально подходит под описание того самого горячего главы мафии в фанфиках, а в итоге люди это так раскрутили, будто он чуть ли не криминальный авторитет! Юноши с этого усмехаются, многозначительно переглядываясь, а Вонен прощается коротким «ну, гудбай, май диар фриендс» с забавным акцентом, да Соен с собой прихватывает, оставляя пару друзей в одиночестве. — Бред какой, — комментирует наконец Ян, делая последние глотки кислого апельсинового сока и морщась, как кот на солнце. — Ага, — только и кивает Сону, — я больше склоняюсь к тому, что он Сатана. С его-то внешностью и рога не нужны — за километр видно, что черт ебаный. И оба смеются. Вскоре, конечно, причин для смеха не останется, но жить ведь надо настоящим, не так ли? В целом, «вскоре» — понятие растяжимое. Неделя выдается на редкость спокойной и размеренной. Ким более не опаздывает, избегая очередных причин для Нишимуры обозлиться на него, а как ловит взгляд хищных глаз на себе — отворачивается моментально, разглядывая то стену, увешенную различными бумагами, то тетрадь перед собой, исписанную за эти дни так, как никогда прежде. Преподаватель в свою очередь смотрит на него часто, а время от времени и вовсе неотрывно, проницательно, отчего мурашки по коже и нервная дрожь в руках. Сначала Сону думает, что ему это кажется — в конце концов, есть ли смысл для Рики уделять ему особенное внимание, когда в классе еще двадцать четыре человека? Но после нескольких дней наблюдения, а также слов Чонвона — «он словно следит за тобой, жуть», юноша понимает, что ему это не кажется. Преподаватель действительно не сводит с него глаз, за редким исключением. И если та самая Соен по этому поводу шутит в роде: «понятно, он сто процентов гей; будь я альфачом (Ким закатывает глаза с выбранного выражения, а Ян усмехается на фоне), я бы тоже к тебе шары катила.», то Сону вспоминает Вонен с ее «криминальный авторитет» и неволей вздрагивает. И если бы Кима попросили оценить собственное напряжение в течение учебного дня по шкале от одного до десяти, не забывая при этом давать комментарии по поводу того или иного предмета, он бы без сомнений поставил твердое «двенадцать» рядом с колонкой «математика» — и не потому, что не понимает материал, пусть данная причина и играет свою роль, а потому, что от одного взгляда на Нишимуру ему становится, откровенно говоря, плохо; и самое ужасное в этом всем то, что плохо ему не только в плохом, но и в хорошем смысле, ведь одно дело, когда на тебя пялится строгий преподаватель, а совсем другое, когда этот преподаватель выглядит, как модель с обложки журнала «Playboy». Но с этим, сколько бы он ни думал, ничего он сделать не может, вот и получается так, что каждый день доходит до своей кульминации именно в определенные сорок пять минут и именно под зорким взглядом Рики. Одно приносит облегчение — японец не пытается завести с ним диалог, исключая чисто рабочие вопросы по типу «напишите решение на доске» или «дайте готовый ответ». Чонвон его в плечо толкает, когда Сону роняет голову на сложенные перед собой руки, и протягивает клочок бумаги, на котором аккуратно выведенное «он смотрит» вызывает лишь раздражение — юноша прекрасно знает об этом; но Ким все же медленно поднимает взгляд и сталкивается с Нишимурой, впервые не отводя глаз. Мужчина не вздрагивает и, в целом, ни один мускул на его лице не меняет собственного положения, но что-то в очах Рики привлекает внимание корейца, и оттого он смотрит долго, непрерывно, словно отзеркаливая поведение самого преподавателя все эти дни. Есть что-то в нем неуловимое, невнятное. Тайна, которая, вполне возможно, и не существует вовсе, но притягивает и одновременно отталкивает Кима. Что-то на грани шестого чувства шепчет, и все-таки юноша не понимает этих намеков, и посему оставляет мыслительные процессы на уровне «странный он какой-то», не смея строить других предположений для своего же блага. С назойливым звоном плечи расслабляются, и Сону наконец позволяет себе моргнуть, избавляясь от мимолетного наваждения, и взглянуть на Яна, со спокойной душой разминающего затекшие конечности. Он улыбается одними уголками губ и щурит кошачьего разреза глаза, заговорщицки хватая друга за запястье и к себе притягивая, дабы прошептать всего несколько слов. И их вполне хватает, чтобы Ким вскочил с места и быстрым движением руки смахнул все со стола в рюкзак, тут же пулей вылетая из класса вслед за Чонвоном — а чего еще можно было ожидать, если его друг с абсолютно бесстыдным выражением лица сказал, что собирается стащить из буфета последнюю булку с творогом, за которую юноша готов и душу продать? Несколько лестничных пролетов застревают между легкими, сокращающимися со скоростью вращения земли, и крепкими ребрами, вынуждая запыхавшегося Сону облокотиться о перила и прислониться лбом к тыльной стороне ладони. Он, в отличие от того же Чонвона, со спортом на противное «Вы», а на физкультуре появляется, дай Бог, раз в два месяца, и потому его выносливость оставляет желать лучшего, а на данный момент оставляет еще и его пыхтеть посреди лестницы с выражением умирающего лебедя. И в момент, когда он держится за собственное сердце, гулом бьющееся о ребра, его словно накрывает — мурашки табуном скользят по спине вниз, а ноги подкашиваются, вынуждая опасть у перил. Странное ощущение длится долгие минуты, пока Сону не поражает шок иного вида, а именно теплая рука на его плече и ощущение крупного тела сзади. — Ким? — раздается над ухом, и он медленно поворачивает голову в сторону, краем глаза замечая знакомую фигуру преподавателя по математике. — Ты бледный. Да, он представляет. Сердце сходит с ума под напором чужого внимания, и Сону неволей задумывается о том, что виноват в его состоянии как раз-таки преподаватель за его спиной. Как никак, не зря же он его Дьяволом прозвал, правда? — Господин Нишимура... — в голове мрак, если не пустошь; сложно сконцентрироваться на единственной мысли, сознание прыгает с одной на другую, словно играя в пятнашки и не желая останавливаться. — Из мистера в господина? Неплохо, — Рики не упускает возможности подшутить над учеником, однако его игривость быстро сменяется суровым выражением, когда Сону вздрагивает, и рука, доселе сжимавшая перила, соскальзывает, опадая к ступенькам. Киму кажется, что он теряет сознание, но хватка на собственном плече сжимается, а в груди словно разливается кислород, позволяя распахнуть глаза и вернуть здравость мысли. Образ Нишимуры вновь четкий, контрастный на фоне белого лестничного пролета, и Сону хлопает глазами секунд пять, прежде чем понять, что произошло, почему он здесь, и почему старший смотрит на него с таким прищуром. — Ах, простите, — отходя от шока, щебечет юноша, — головокружение. — По причине? — преподаватель поджимает губы, слегка ослабляя хватку, чтобы ненароком не причинить боли, и Киму на мгновение кажется, что ответ на этот вопрос что-то для мужчины да значит. — Я не уверен, — тихо признает он, после чего добавляет случайную догадку: — Может, не выспался. Мужчина кивает, принимая ответ Сону как единственно-верный, но затем задает неожиданный и слегка странный, как то кажется самому парню, вопрос: — Ты не замечал ничего необычного в последнее время? «Да, Вас!», — хочется ответить, но Ким вовремя цепляется за остатки здравого смысла и притупляет желание поделиться всем, что он думает о преподавателе, при том едва ли краснея и даже не отводя взгляда. В конце концов, себе дороже искать врагов там, где могли быть тишь, гладь, да твердая оценка, уступающая лишь, может быть, «отлично», и то не многим. Но у Рики взгляд меняется, и оттого возникает ощущение, что мысли свои Сону все же высказал вслух, а хваленый здравый смысл дал очередной сбой, как в случае с широко известным (это обговорил каждый, кому было не лень, а Вонен, конечно же, подлила масла в огонь заинтересованностью в ситуации) «пиздец» неделю назад. Однако молчание со стороны преподавателя все-таки снимает груз тревоги с плеч ученика, отчего тот все же отвечает на его вопрос так, как бы это сделал любой здравомыслящий человек: — Необычного? Не думаю, разве что... — он гаденько ухмыляется, бесстыдно делясь недавно обретенной информацией: — Видел первашей, куривших в туалете. Ну и вонь, я Вам скажу. И как они этим дышат... И говорит он так, будто сам не курил за школой еще месяц назад. Но в свое оправдание Сону может сказать, что были сигареты вишневыми, отчего запах был гораздо приятнее, и делал он это, в принципе, не в закрытом помещении, пусть и на территории школы, — да и это сомнительно — для него все, что не в здании, не является школой. В ответ Ким получает лишь усмешку. Треснуть бы этому гаду, но младший упрямо сдерживается. — Это уже не моя проблема, — Нишимура пожимает плечами. Преподаватель, называется. — Кстати. После делового «кстати», Рики тянется к переднему карману брюк, вынимая раскладушку Сону и невозмутимо протягивая ее владельцу. Чехол с Куроми, уже потертый временем и висящей с цепочкой от оторвавшейся рюшки, привлекает внимание парня, и тот выхватывает телефон из рук математика, ожидая объяснений, которые следуют с очередным смешком: — Будь аккуратнее. Ты оставил его на парте, я решил отдать при встрече, не оставлять же его там валяться. Ким фыркает на это, пускай японец и прав. Просто признавать этого не хочется. А коль не хочется, то и не надо — все просто, как два плюс два. — Это все? — спрашивает, наконец вспоминая о той самой булочке с творогом в столовой, которой наверняка уже нашлось место в желудке чьем-либо (Чонвона). А жаль. — Свободен. И Сону, восстановивший дыхание, наконец продолжает свою несчастную попытку добраться до переполненной голодными учениками столовой. Пролет за пролетом, огромная дверь, чуть не снесенная им же, и довольное лицо Чонвона, поедающего ту самую булочку с творогом, которых в буфете, как и ожидалось, не осталось. Вот Дьявол. Спустя еще два урока, ибо последний, физкультура, для него не существует, Ким с мрачным выражением лица плетется по истоптанной дороге к своей квартире. Родители, скорее всего, еще на работе, и если мать еще может прийти пораньше, часам к шести, то отец вполне способен застрять в офисе до десяти часов. И данные факторы даже радуют, ибо нет ничего лучше для Сону, чем остаться наедине с собой и своей кроватью. И нет, ничего «грязного» у него даже в мыслях нет, всего лишь дневной сон и, может, объятия с любимой плюшевой акулой, которую он приобрел, не взирая на поддразнивая Чонвона, ибо спать, обхватывая кого-то или что-то руками, намного удобнее. И не важно, если это по-детски и совсем не по-мужски. В аду Ким видел эти стереотипы. Кстати, об аде... Ким слышит треск позади, по ощущениям очень даже громкий, учитывая то, что даже через играющий в наушниках рок его удалось уловить, и оттого оборачивается, втыкаясь взглядом в пустоту. Никого. Его глаза опускаются ниже, но и на плитке нет ничего, что могло бы издать такой звук под его ногами. Показалось? Вряд ли. И частью мелодии, заслушанной от и до, это не было. Юноша слегка напрягается, и когда он продолжает путь к жилым домам, в наушниках музыка уже не играет, а сам он напрягается, словно ожидая чего-то неожиданного, как бы странно это ни звучало. Как любитель фильмов ужасов и всяких подкастов, он к подобным «случайностям» относится серьезнее, чем, возможно, принято в обществе, отрицающей существование призраков или же нечисти в целом. Треск повторяется. В этот раз Сону не останавливается, а наоборот ускоряет шаг. Не оглядываясь, со скоростью спортсмена во время соревнований по спортивной ходьбе, он заворачивает к более людной улице. Но в это самое мгновение приходит понимание — вокруг него ни души. Это второй час дня, улица едва не центральная, и в округе ни души: ни туристов, ни мамочек с колясками, ни прогуливающих школьников, никого. В следующую секунду дыхание Кима перехватывает, ибо очередной треск сопровождается его писком и хрустом шеи, последовавшим после резкого поворота головы. Перед ним нечто. Ни человек, ни нечисть в привычной ее ипостаси, а что-то. Две секунды уходит на того, чтобы во невнятном силуэту узнать смутное описание ангела из Евангелие. Бесформенное, с несколькими глазами, торчащими противными крыльями, общипанными словно, и взглядом, пугающим до дрожи. Пока юноша неподвижным остается, — влияние леденящего душу ужаса, — существо приподнимает одно из крыльев, — перья лязгают, как бритвы, недавно заточенные о камень. Но Сону заставить себя двинуться не может. По телу проходит дрожь, ком в горле не позволяет и слово сказать. Он наблюдает за тем, как нечто делает взмах, явно намереваясь разрубить его по полам, а затем сдерживает писк, стоит руке неизвестного резко выдернуть его из зоны досягаемости нападающего. Сону спотыкается о собственную ногу вниз и падает, наблюдая из-под дрожащих ресниц, как существо перед ним теряет свою какую-никакую форму еще пуще: глазные яблоки заливаются кровью, медленно стекающей по обтянутому лоскутом кожи телу, после и вовсе лопаются, отчего алые капли с сероватым отливом оказываются на плитках; перья с тем же лязгом опадают, вонзаясь в камень подобно стрелам, и затем рассыпаются в прах; существо пытается вымолвить что-то, но кожа резко покрывается волдырями, что лопаются с омерзительным хлюпом и топят его в собственной крови. Спустя несколько минут остается лишь лужа и, кажется, несколько органов. На сердце наступают. Капли пачкают белоснежные кеды. — Норма? И он знает этот голос. Ким поднимает взгляд и встречается с алыми радужками, врезающимися и в память, и в саму душу. С секундной задержкой, юноша расстается с сознанием, погружаясь в темень окончательно. Но сон его, как кажется самому парня, вовсе не долгий, — юноша разлепляет веки с измученным вздохом и приподнимается на локтях, его глаза бегают по незнакомой комнате. Если он не в своей квартире, то и сном произошедшее не было. Видел ли он галлюцинацию? Если оно так, то направление к психологу ему уже прописано, а может и к кому посерьезней. Но эти радужки вновь перед глазами. — Нишимура... — хрипит Сону, а у старшего на устах усмешка; он походкой хищника проскальзывает к кровати, после чего присаживается на самый край. — С добрым утром, спящая красавица, — он дразнит, но у ученика нет сил злиться. — Что произошло? — Мне кажется, тебе лучше задуматься о том, что чуть не произошло, — его рука касается чужой щуки. Ким вздрагивает. Холодная. И глаза его, ярким алым отливающие, мертвые почти. — Не ты ли называл меня Дьяволом? — между делом продолжает мужчина. — Удивительная смекалка. Да, я Дьявол. И мне кое-что от тебя нужно. И Сону бы засмеялся, назвал Нишимуру сумасшедшим, но после того, что он видео сам, что ощущал на собственной шкуре, язык не поворачивается, а здравый смысл бьет противное «С.О.С.». — И что же? — не со страхом, но с липким ужасом. — Это нам и предстоит узнать, — неоднозначность вынуждает напрячься даже больше. — Я спас тебя один раз, но это не значит, что второй раз я вступлюсь так же великодушно. До встречи, Ким. Юноша разлепляет веки с измученным вздохом и приподнимается на локтях, его глаза бегают по собственной комнате. По спине пробегают мурашки, оледеневшие ступни, выглядывающие из-под одеяла, волнуют меньше, чем лабиринт разума, в котором его мысли оказались заточены. Был ли это сон? Больное воображение? Галлюцинации? Реальность? Следующим днем, когда Сону опаздывает на математику, Рики высмеивает его перед одноклассниками, как в любой другой день, и Чонвон качает своей головой совсем, как то было в последний раз. В голове юноши бардак, он и не знает, о чем думать; посеянное в душе сомнение сжирает, не оставляя после себя и капли здравого смысла, и только разговоры Чонвона слегка отвлекают его от того, что ранило его глубже, чем ожидалось. — Ты в норме? «Нет.» — Конечно, — Ким улыбается почти правдоподобно, но уголки груб подрагивают, а лопнувшие в глазах капилляры указывают на бессонную ночь и присутствие дурных мыслей. — Что-то случилось? — ненавязчиво продолжает друг, стараясь аккуратно подтолкнуть Сону к разговору по душам. «Я схожу с ума.» — Разве? — он вымученно заправляет прядь волос за ухо, в скованном движении прослеживается напряжение и усталость. Но Ян не давит больше. Знает, что это не имеет значения. Уверен в том, и потому лишь кивает, хотя на груди тяжесть, а слова волнения застревают где-то в глотке. Проходит день, два. И Сону начинает понимать, что все это — не сумасшествие. Все, что он видел, слышал, с чем столкнулся — правда. Так как незамеченные ранее капли крови на кедах вызвали вопросы у его матери, а затем и привели в чувства самого Кима, для которого эта находка оказалась словно пинком за пределы бесконечных сомнений. Ему все еще страшно, но наконец Ким понимает, что ему стоит делать дальше. Ибо существо, — вряд ли оно было одним-единственным, — наверняка вернется за ним, раз уж нападение уже совершало, и сам Дьявол предугадал это безошибочно. Выход у Сону один. А именно — заполучить Нишимуру Рики.