Твоя фальшь.

      В очередной раз размышляя о высших материях, Блиц вдруг понимает, что он разговаривает сам с собой. Неосознанно ведёт почти полноценный диалог, то отвечая, то спрашивая. Однако нить разговора от него ловко ускользает и озвученные вслух, прошлые реплики безвозвратно утопают в белом шуме, исходящем от небольшого старого телевизора.       Ш-ш-ш-ш.       Он шуршит и снаружи, и внутри; игриво шелестит частотами и электрическими импульсами. Он плотно затуманивает сознание и прошибает насквозь, пригвоздив ржавыми штырями к стенке треснутой черепной коробки.        Его контуры небрежно размазаны по поверхности чем-то мерзким и липким, постоянно меняют форму — то исчезают вовсе, то возникают вновь. И так повторяется десятки, сотни и тысячи раз; цикл не сбивается, а сбрасывается и восстанавливается вполне исправно.       бес-ко-неч-но;       Это очень сильно похоже на временную петлю.       Транквилизаторы, выписанные психотерапевтом, давно не оказывают анксиолитического и седативного эффектов. Блиц во время своей терапии принимал их в такой дозировке, чередуя и смешивая все поколения препаратов, что у его организма сам по себе выработался иммунитет.       Они, в общем и целом, больше не помогают. И вряд ли помогут когда-нибудь в будущем, даже в далёком.       Из-за их частого употребления психотропные лекарственные средства вызвали зависимость и обрели форму плацебо. Оставалось только понять, что толку от них больше никакого — и Блиц это уяснил лишь спустя две сотни таблеток-пустышек.       бес-по-лез-но;       Действительно крайне отвратительный и безнадёжный пациент.       Блиц продолжает шептать под нос, пока не ловит себя на этом.       Приехали, блять.       Так происходит уже не в первый раз, а в последнее время — даже чаще, чем обычно.       Осознание такой простой действительности побуждает его ощутить что-то. Это «что-то» не совсем понятное, едва уловимое в застланных подкорках мозга; оно неопределяемое и как раз-таки этим тревожное. Вернее, тревожным является не само это непонятное «что-то», а чувства, испытываемые при появлении.       Его присутствие улавливают только кончики нервных окончаний — подступающим под кожу током.       Блицу приходит в голову подспудная мысль, которую он тут же силится обдумать — но ему это не удаётся, потому что она растворяется, оставляя после себя токмо привкус жгучей горечи во рту.       Перед глазами промелькнуло какое-то давно забытое и тщетно закопанное в холодную землю воспоминание — то ли это о прошлом, то ли об этой жизни, то ли обо всём и сразу. А может быть, вообще ни о чём.       Ему даже нет названия, по крайней мере, его определяет не мозг, а — вернее, наоборот — мозг говорит, что его на самом деле нет.       Тем не менее, оно существует.       Только прячется настолько тщательно, насколько это возможно. Его не отыскать в колючем шуршании и не выдернуть с корнем, раздирая кожу о шипы сгнивших роз — затерялось неизвестно где, чтобы в будущем напасть и нанести сокрушительный удар ногами по самодовольному лицу вечности.       Вечность искровавлена и жестоко избита заученной на зубок аксиомой: у Блица — «о» не вслух — всё постоянно идёт по пизде.       Реалия такова: ничего не имеет значения — и не имело никогда.       И пора бы с этим смириться, не так ли?       А вот с этим пунктом, как и всегда, возникают большие, очень большие проблемы. И они приводят Блица раз за разом к одному и тому же: одинокой гостиной, помехам на телевизоре и бутылке второсортного алкоголя под боком.       Должно быть смешно, но вот почему-то смеяться совершенно не хочется, а разрыдаться как тупая сучка — очень даже.       Блиц некоторое время смотрит в потолок. Его тело начинает покрываться потом. Бросает то в жар, то в холод, а руки начинают предательски трястись. Грудная клетка сжимается.       Это самая настоящая агония?       Снова становится хуёво; снова бросает из крайности в крайность. Сил по-прежнему никаких — даже из запасов.       Хочется выпить, закурить и принять какую-нибудь дрянь.       Всё, что делает Блиц в итоге — вернее, на что он способен в таком состоянии, — так это лежит на диване, поджав к себе хвост, и большим пальцем листает старые фотографии в галерее на своём сотовом. Ему не нравится, что со стороны он может походить на какого-то подростка или душевнобольного, однако его сознание целиком и полностью затуманенное сизовым дымом, чтобы задерживать в себе мысли больше, чем на секунду. Он не думает об этом слишком много.       С Блицем остаётся только безысходность — его верная спутница, — ощущение и принятие которой царапают изнутри. Обречённость, обида и слабая ярость сжимаются в одно-единственное —       бес-крыль-е.       Ну охуеть теперь.       В какой-то момент Блиц слышит свой собственный голос, но это говорит точно не он. Или ему просто так кажется.       — Нет, ну это пиздец какой-то.       А в следующую секунду телефон в его руке начинает звонить. На ярком, режущем глаза дисплее высвечивается «Жуткий рот».       Только его сейчас для пущей драматичности жалкой картины не хватало.       — Блять, — злобно шикает Блиц и, ткнув пальцем в экран, подносит телефон к себе ближе. — Алло? — почти хрипит.       — Привет, Блитци-и-и. — Снова этот блядский слащавый тон. От него инстинктивно закатываются глаза.              Несмотря на то, что голос — монотонный и соблазняющий — Столоса звучит очень даже ничего, Блиц его терпеть не может. Как и его самого, собственно.       Да потому что этому богатому уёбку всегда нужно одно и то же — хуй в его пернатой заднице поглубже регулярно каждый месяц по расписанию. Ненасытный и ебучий принц голубых кровей. Свалился же он на бедную бесовскую голову, но ради гримуара можно и потерпеть его конченые желания быть выебанным кем-то из низшего класса.       Кем-то, чья цена — помятая пятёрка и ультратонкий гандон.       спасибо, папа, ебать тебя в рот.       — Как твои дела, дорогой? — интересуется Столас.       Бес фыркает: будто ему не всё равно, как дела у его «дорогого» (ещё раз, помятая пятёрка и ультратонкий гандон). Так вдобавок делает вид, что хочется чего-то большего — пиздун.       Мерзкий, мерзкий лжец.       — Чё, сегодня уже четырнадцатое? — Блиц поудобнее устраивается на диване, пока пружины впиваются ему в спину.       — Нет, но...       Бес щипает переносицу и выдыхает.       — Тогда какого хуя, Столас?       — Оу... Извини, Блици. — Тон изменился, но Блицу на этот факт всё равно. — Я подумал, что могу звонить тебе в нерабочее время.       — Нет, ты не можешь этого делать, Столас. Да и зачем?       — Да брось, есть множество причин для звонков.       — Яйца Сатаны, неужели... И какие у тебя могут быть причины, чтобы звонить мне, кроме того, как услужливо напомнить, что сегодня, бля, или когда-то там твоё ебучее «рандеву»?       — Блици...       — Произноси моё имя правильно, блять.       — Извини, Блиц. Я просто хотел поинтересоваться, как у тебя дела и как прошёл твой день.       В груди что-то стучит, наливается ледяной кровью и сжимается болезненно.       — Столас... — Блиц теряет самообладание, но очень скоро берёт себя под контроль и грубо отрезает: — Не выдумывай.       — Почему ты так говоришь?       — Блять, я уже просил тебя не делать вид, что между нами что-то большее. Я просто...       твоя игрушка с золотым поводком и намордником?       не могу допустить того, чтобы ты мне понравилась твоя фальшь?       Блиц откашливается.       — Я просто ебу тебя. И всё. Между нами ничего нет и не будет, потому что... Потому что мы договаривались. Отъебись.       Столас выдыхает.       — Спокойной ночи, Блиц. Извини, что потревожил тебя просто так.       — Ага, спокойной ночи тебе, — бросает он в ответ, и собеседник тут же отключается, — Столас.       Этой ночью Блиц рыдает в подушку.