За зимой приходит весна

У Ревашоль лёгкие прокурены смогом, туманом, слово подёрнуты серой пеленой. Где-то в них разрастается раковой опухолью аномальная зона, что убьёт этот город позже, лишив способности дышать. Уже сейчас, заходясь в снегу и дожде, Ревашоль болезненно мрачна и холодна, но её температура будет расти. Весна придёт в неё жаром включившегося иммунитета, но не задушит то, что грозится задушить её саму. Ким ничего этого не замечает, поправляя свои очки. Наверно, это что-то из головы Гарри, а в его собственной только мысли о том, как неразумно к чему-то привязываться. Город можно разбомбить, любимую куртку — порвать, мечты — сделать неосуществимыми, а любимого человека… Привязываться к людям определённо не стоит. Ким избегал этого, как огня, слово сам был льдом и боялся растаять в тепле. Или, вернее сказать, боялся, что его растопят, вытрут тряпкой и выжмут в канализацию, когда придёт время прибираться на месте преступления. Если отрицать свои чувства достаточно сильно, то можно представить, что больше никогда не будет больно. Можно даже представить, что удастся дожить до старости и найти счастье в повседневных мелочах. А можно представить, что мир будет поглощён Серостью, и не останется уже ничего, кроме померкших воспоминаний, плавающих огрызками в формалине. Последняя мысль пугала, окутывала плечи холодом и пробиралась под одежду, как ледяная морская вода, желающая пожечь все найденные ранки. Страшно понимать, что над чем-то Ким совершенно не властен. Например, над аномалией в церкви, или над Гарри Дюбуа, или, что хуже, над собственными чувствами по поводу всего этого. Любовь похожа на верёвку, к другому концу которой привязан якорь, уже брошенный в море. Верёвка длинная, но короче, чем глубина, и шуршит, разматываясь из колец в прямую линию будущей кардиограммы. Якорь всегда тонет первым, а за ним следует тот, кто к нему привязался. Но если успеть верёвку обрезать, то можно не утонуть, а если не цеплять петлю себе на шею, то даже выйти сухим из воды ввиду отсутствия контакта с ней. Избегание никогда не было способом решения проблем, но могло стать неплохим способом в них не попадать. Проблемы находили Кима с завидной регулярностью и норовили к нему привязаться. Все, кто влюблялся в него, так или иначе были мертвы, и нельзя сказать, лучше ли смерть физическая, или то, во что они могли превратиться сами по себе. В первый раз это пугает, во второй — настораживает, в третий проверяешь закономерности по записям в блокноте, а в четвёртый бежишь как можно дальше, выстраивая стены из профессионализма, отчуждения и собственной гордости. Глаза ему доверял, и где он теперь? Лежит в земле, забрав смерть, которая ему не предназначалась. И это не первый раз, когда кто-то умирает не по вине Кима, но из-за него, и кажется, что их будет становиться больше. Любая привязанность — тросик, прокинутый на курок пистолета. Вот и гадай, что же убьёт быстрее. Ким Кицураги умирать не хотел. Единственная в день подходила к концу, догорая, как солнце на закате. Вот огонёк погас, и она безжизненным телом отправилась в пепельницу, как в морг. Возможно, Гарри расспросил бы мёртвую сигарету, как ей загробная жизнь и что убило её на самом деле (ответила ли бы она про любовь?), но его не было здесь, а Ким не имел привычки общаться с предметами. Вот бумага стерпит всё, и именно её он замарает чернилами, вернувшись в номер. Всё, что будет записано на страницах, ненадолго исчезнет из его головы, а потом, когда будет нужно, Ким заберёт свои мысли обратно. Жаль, что нельзя так выписать и забыть свои чувства. Доверять людям чревато, этому учит не только личный опыт, но и любой протокол допроса. Все так или иначе лгут, спасая себя или кого-то близкого, и за ними приходится следить, перепроверять показания, ловить за руку на обмане. Непроизвольно Ким пытается это проделать с Гарри, но тот чист, не помнящий, в чём когда-то был испачкан. Шестёрка мафии? Домашний тиран? Деспотичный начальник? Сейчас он всего лишь талантливый детектив без воспоминаний о многом из жизни, но в то же время с тяжёлым грузом привязанности, намотанным на его шею ужасным галстуком. Он разговаривает с ним о женщине, которую любил, и из-за которой пошёл ко дну. Или, может, вопреки которой пошёл ко дну. Она, обрезав путы, смогла выбраться, а Гарри продолжал тонуть в море собственных слёз, застыв в нём памятником, олицетворяющим опасность привязанности. Киму даже смотреть на это страшно — а что, если бы он был на его месте? Настолько ли прекрасна любовь, чтобы рисковать оказаться абсолютно разбитым? Ким слишком хотел жить. Может, даже радоваться поездкам на Кинеме, раскрытым делам, ручкам с качественными чернилами любимого оттенка синего. В конце концов радоваться весне, которая всегда приходит вслед за зимой. Но что-то теплилось в нём, грозясь разрастись и убить, как аномальная зона в лёгких Ревашоль. Доверие к поступкам — маленький шаг в пропасть. Доверие к странным, необъяснимым поступкам, за которые любого другого Ким бы никогда не простил — уверенный разбег перед полётом в бездну. Когда-то давно, ещё в детстве, он мечтал летать, задаваясь вопросом, почему у людей нет крыльев и как получить хотя бы их металлические протезы, но время всё расставило по местам: водрузило ему на нос очки, отправило аэростаты в прошлое, а с неба обрушило град бомб. Ким знал, что можно летать на собственных чувствах, безумно быстро… Но они неуправляемы, идут мёртвыми петлями и норовят убить своего пилота. Кровь стынет в жилах при мысли о секундах, оставшихся до смертельного столкновения с землёй. Ким боится их как чего-то неизбежного, и больше не пытается вернуться к мечтам о небе. Он помнит их, лелеет глубоко внутри, но избегает. Гарри сказал тогда, что повешенного убила любовь. Звучало достаточно глупо, но Ким верил в это, потому что правдоподобно. Возможно, его удавка на шее — те самые прекрасные чувства. Гарри и сам был почти ими убит, на его шее красовалась борозда от галстука, но Ким не задавал вопросов, зная, что Дюбуа просто не помнит на них ответы. В каком-то смысле они оба были убиты любовью. Только глядя на них что в очках, что без, Ким не мог с уверенностью сказать, что они сожалеют об этом. Мёртвым, как правило, себя уже совершенно не жаль. Было ли жаль ему самому? Возможно, но не их. Если Кицураги и скорбел, то по тому, что сам боялся этой удавки настолько, что не мог себя отпустить. Избегая чего-то, убеждая себя в его опасности и бесполезности, легко потеряться в мыслях о том, что единственное желаемое — то, что запрещено. Когда-то давно он бунтовал против системы, бросал ей вызовы раз за разом, а сейчас не мог бросить таковой самому себе. Если одна в день ему подвластна, то, может, и петлю он сможет держать в узде. Сотрёт об неё руки, и шея будет болеть, но голова-то ещё останется на плечах, и в ней будут мысли, в нём самом — чувства, и всё встанет на круги своя. За зимой всегда приходит весна, но она же всегда и уходит. Эта весна, впрочем, может никогда не прийти, и жизнь замрёт, оборвавшись. К чему мечты о счастливой старости, если она никогда не настанет? К чему страхи, если они — всё, что у него будет перед концом? Быть в подполье — не то же самое, что лежать мёртвым под полом. И если есть якорь, что уверенно идёт ко дну, его всё равно можно поднять, и тогда корабль двинется с места, несясь по волнам навстречу неизбежности. Возможно, он никогда не станет пилотом, но всё ещё может быть капитаном. Может, не огромного корабля, но хотя бы маленькой лодки своей жизни, и она не затонет. В следующий раз, глядя детективу в глаза, Ким просто спокойно кивнёт, принимая свою участь. Если ему суждено разбиться — пусть так. Когда он мечтал о небе, он тоже знал, что рискует однажды вернуться на землю мёртвым, но его это не пугало. То, что произошло в жизни потом… Могло бы остаться в прошлом. Если нужно — ради этого человека он накинет на шею даже кошмарный галстук и нажмёт на курок. Доверие, безграничное и разрушительное, ворвётся в тело пулей, и в нём распустится любовь. Беспощадная, кровопролитная, безнадёжная, но последний выдох его агонии будет свободным. Он не опустил руки, он попытался, он принял решение и ответственность за него. Его тоже убила любовь, как и всех.