Конечности держи в тепле

Все начинается с не самого удачного дня. Арсений обычно не делит дни на неудачные и удачные, не закрашивает их в календаре черным или празднично желтым, с помощью единственного имеющегося у него цветного маркера, но у него определенно есть моменты, когда он чувствует себя сильным, смелым, готовым на все бойцом элитного отряда, и дни, когда он слабая амеба. В этот, конкретно этот, день Антон незапланированно уходит раньше него, и Арсений вынужденно пьет кофе один, пыхтя и вздыхая, потому что вообще-то собирался уткнуться в теплый бок и сопеть как можно дольше. Понимает, что опаздывает, потому что посмотрел на часы на духовом шкафу, которые с завидной регулярностью ломаются (если и начнется восстание машин, то определенно с них). Грудь сжимает от спешки, когда он вместо того, чтобы ждать лифт, бежит по ступенькам, пролет за пролетом, сбивая дыхание. Потом — на улице — наступает прямо в лужу, морщится, сжимая зубы, и шлепает до работы в мокрых, пусть и доселе невероятно любимых замшевых — а потому безнадежно испорченных — оксфордах. Он срывается на Стаса, плюется в него жгучими бессмысленными словами, и почти сразу съеживается виноватым комком, когда слышит в ответ усталый терпеливый вздох, видит покорный кивок и ловит просьбу идти переодеваться. Он раздражен, кусает щеки, морщит нос. Стыд ложится вторым слоем на и так облитое эмоциональной грязью тело. Изо рта выходит непослушное: «Как же я устал», — которое на самом деле должно звучать, как «хочу закончить этот день и смыть липкое чувство вины за то, что не способен быть сильным и выливаю свое недовольство на других». Но мысли, невидимыми наручниками сковывающие запястья, стереть не так просто. Хочется долбануть кулаком по стене, но он идет к остальным, и как напоминает мозг — не опоздавшим в отличие от него, — и слабо улыбается, впервые за день, потому что замечает Шаста. Его маленькое солнышко — ну, пусть и большое, велика ли разница, в конце-то концов? — забралось с ногами на диван, руками обнимая колени. Арсению хочется забраться под кожу, утонуть в объятии, чтобы просто забыть о том, каким выдалось утро. Шаст не замечает его, глаза скачут со строчки на строчку, пока он читает что-то в ленте новостей. Арсений ждет, что, когда тот заметит его — улыбнется, потянется, как к долгожданной кружке кофе, начинающей день, как к первому арбузу в августе или уникально, как Антон — к Арсению. Антонов язык гуляет по губам, длинные, увитые кольцами пальцы трут нос, и Арсения почему-то затапливает теплом оттого, насколько эта картина домашняя, привычная и личная. И вот Арсений уже нависает над плечом, но вместо успокаивающего поцелуя его встречают дергающийся локоть, падающий куда-то вглубь дивана телефон и бегающий туда-сюда взгляд. С него хватит! Арсений отсаживается как можно дальше, смотрит, как тело Антона расслабляется, — расслабляется, понимаете! — когда Арсений уходит в дальний угол. И кажется, будто его выкинули на помойку, поиграли — бросили. Наверное, он хочет, чтобы Антон к нему подошел, чтобы обнял, чтобы прижал к себе и успокоил, но у них начинается съемка Историй, и пора работать. Он выбирает роль маньяка, где Антона можно убить тихо в ночи, где можно задушить и отстегать плетью. И он не признается, но когда Антоновы руки во время концерта обессиленно падают с его плеч, потому что их обладатель видит: Арсений ежится, смахивает ласку, — Арсова взбалмошная душа бьется в осколки, как упавшая с крыши сосулька, и он все больше и больше убеждается в собственном одиночестве. Он перестает бить Антона невидимой плетью с тем же воодушевлением, что и с начала отыгрыша, почему-то хочется сжаться в комочек и спрятаться, и история продолжается только потому, что Сережа придумывает удачный сюжетный поворот. В этот вечер они вместе едут домой, и Арсений прикрывает глаза в пути, лишь бы не сталкиваться с реальностью, лишь бы притвориться хоть на секунду, что человек рядом все еще его. Он ставит чай, но Антон не приходит, буркнув что-то про «в душ», — вместе с телефоном! — и исчезает, оставляя Арсения вариться в соку собственной жалости, как с каждым днем все больше и больше плесневеющая банка сметаны. Предательски вибрирующее кончиком кошачьего хвоста сердце — если бы, конечно, у сердца был длинный пушистый хвост — обманывает его и снова и снова повторяет: это измена. Это она, нужно уйти первым, прежде чем уйдут от него самого. Как он мог не заметить, что что-то пошло не так?.. Когда пошло? Он сглатывает кислый привкус во рту, жмурится и пытается дышать. Мир, оказывается, бессмысленный и беспощадный. Арсений выливает так и не допитую кружку чая в раковину, хорошо, хоть тепло согрело трясущиеся пальцы. Расправляет постель и дожидается прихода Антона. В комнате тускло горит торшер. Арсений хочет зажмуриться, лечь и стереть с себя тяжесть этого дня приходом ночи. Но он прислушивается к скрипу матраса, отзывающегося на тяжесть чужого тела, и от этого звука сводит зубы. Не поворачивается, не смотрит в глаза, просто пытается дышать, чтобы все казалось прежним, чтобы было прежним, но все равно вздрагивает, когда на него ложится рука — касание выжигает, Арсений хочет его, жаждет, но оно же клеймит. Он не выдерживает, в итоге, отодвигается и снова пытается уснуть. Проворочавшись, он наконец встает и начинает закидывать вещи в сумку. Останови, пожалуйста, останови. Нет, лучше дай уйти, если твой выбор не я. Его разрывает на части, и вещи летят в кучу в хаотичном порядке, будто предметы первой необходимости — духи, вибратор и пилочка для ногтей, а не рубашки с трусами и джинсы. Антон же, совершенно спокойно отложивший телефон и наблюдающий за ним, как буддистский монах за полетом пчелы, подходит сзади, прижимает к себе двухметровыми конечностями и прикладывает Арсовы пальцы к своей венке на руке. — Считай мой пульс. Арсений жмурится, вдыхает-выдыхает и принимается считать. Тело за спиной горячее, как печка, пальцы впиваются в запястье до боли, наверняка до синяков, но Антон выдерживает его беспокойство, как корабль, бороздящий Северное море, из раза в раз оставаясь устойчивым даже в самые худшие времена. В уголке глаза блестит слеза. Он чувствует на щеке влагу — это глупо, резко, неожиданно. И Арсений, громко захлебываясь одиночным вдохом, произносит: — Не хочу уходить. Антон целует его в кончик уха, тянет на кровать и усаживает себе на колени. Спиной к груди почему-то легче говорить, почему-то в ночи, в пожирающем грудную клетку одиночестве, слова льются сами: — У тебя кто-то есть? Антон греет его ребра ладонями, прижимает Арсовы руки к телу своими бесконечными конечностями, пеленает собой, объятиями, как маленького ребенка, и шепчет: — Нет, — и с недолгой паузой, кладя голову на плечо, продолжает: — я люблю тебя. Арсений не дышит — вентилирует; напряжение тяжелого дня, сковавшее его как морозная пленка реку, трескается, превращаясь в смесь всхлипов, вдохов и непрерывного скулежа. Он открывает глаза и сквозь заплывший туман слез видит брошенные на пол сумки, задыхается очередным всхлипом и дрожит в Антоновых руках. О Господь, почему так сложно поверить, что это спокойное море позади здесь для него, ради него, с ним?.. Тепло грудной клетки — в пижаме они не спят, — успокаивает, греет, вынуждает повторять: «Еще минуту и я уйду, точно уйду, я...» Но Антон целует его в шею, пахнет собой, каким-то дешевым три в одном и невъебенно дорогим арсеньевским гелем для душа, который, как они оба по негласной договоренности думали, убывал в два раза быстрее, потому что этому способствовала аномалия Антоновой квартиры и никак не наглое не прикрытое ничем воровство. И Арсений иррационально начинает успокаиваться, готовый сожрать эту кость с барского стола, даже если она последняя в его жизни. Эта мысль заставляет его сжаться, запускает новую волну выгрызающей нутро ревности, но Антон шепчет: «Люблю. Люблю. Люблю. Больше всего на свете», — и тяжело страдать, когда все внутри тает сосульками под весенним небом. Антон держит его, не пускает, даже когда уже кажется, что все, что он успокоился, — и это подкупает. Он растекается по чужой коже маслом и, почти убаюканный чужими объятиями, наверняка некрасиво заплаканный, с засохшими слезами, слышит: — Арс, почему? И что-то бьется внутри, обрушивается лавиной, он не может, не смеет молчать: — Ты не ответил сегодня, смутился, когда... Антон прижимает его к себе, укладывая вместе с собой на кровать, скорее всего отдавливая себе Арсением все внутренние органы. А он держится, не скатываясь с мягкого, но такого родного под ним Антона только лишь объятием любимых рук. — Заяц. В животе у Арсения что-то дергается от обращения, успокоенный лаской монстр щекочет изнутри и дергает за ниточки, порождая странное желание забрать все тепло себе, сожрать с головой, пока кто-то другой не выкрал его мурчаще-кошачье создание. — Я кое-что узнал, — Антон тихо выдыхает. — О себе. Арсению хочется его видеть, но руки все так же прижимают к себе, и возможно, что и Антону ночь помогает говорить вслух. — Я расскажу тебе, когда пойму, ладно? И Арсений, несмотря на бурлящее в крови любопытство, обещает: — Да. *** Арсению тяжело довериться. Но, что еще тяжелее — не довериться Антону. Обмануть его своими подозрениями, сжечь разливающейся как лавой тревогой. Тот все еще жмется к нему при каждом удобном — и неудобном тоже — случае. Заказывает Арсению его любимый кофе в обед; моет обувь наряду со своей, потому что Арс сам терпеть не может; развешивает постельное белье, когда он уже улегся в воздушных подушках, пледе и одеяле. И Арсений успокаивается. Ревность перестает грызть его своими острыми как бритва зубами, сменяется любопытством, которое дразнит не хуже, чем студента в электричке — бутерброд. Антон что-то скрывает. Да, Арсений понял, что это что-то новое, что-то, в чем Антон еще сам не разобрался, но он соврет, если внутри не бегает толпа зайцев, своими мягкими лапками распаляя желание узнать, ворваться и подглядеть. Антон скрывает паршиво, постоянно облизывая языком губы, краснея пятнами от одного взгляда на Арсения и с грохотом слона в посудной лавке прыгая с темы на тему при попытке спросить. — Итак, — сделав глубокий вдох, начинает Арсений. Дотоле (Арсений отвлекается, опять у него пошли дедовские словечки, нужно будет отчебучить каламбур для подписчиков) смотревший телевизор Антон переводит на него взгляд, шкодливо улыбается и мурчит на ухо: — Ита-а-ак? Арсений снова оказывается повержен, сердце пульсирует, пуская волны домашности и уюта, и он, отвлекаясь, глупо повторяет: — Итак... Антон наклоняется к нему стремительно и неумолимо, и приходится выставить руку, — так просто Арсения не проймешь! Сегодня он отчаянно намерен узнать хотя бы намеком, что за таинственное открытие скрывает в себе Антон. Но подлец только ухмыляется, тянет ладонь к губам и целует в центр. Тело расслабляется, и Арсений утопает в подушках, позволяя негодяю улечься на себе. Арсений дышит часто и гулко, потому что, ну, он уже понял, что тайна Антона, очевидно, смущает. А смущают Антона лишь некоторые вещи, и, учитывая то, как он начал закрывать вкладки на работе, как вздрагивал, просто исследуя статьи в интернете, то связано это было, скорее всего, с сексом. Ну, ладно. Может быть, и нет, может быть, он просто начал читать фанфики по ним двоим или держал в тайне какое-то увлечение, которое считалось зашкваром (Арсений только после третьего раза перестал произносить это слово, как зашкварок, и он никогда не будет готов признаться, что в этот раз каламбур не был намеренным). С другой стороны, будь это какое-то хобби, Антон бы повесил его медалью на грудь и, наоборот, наслаждался тем, как смущается Арс, потому что это для него, Арсения, хобби смущающее, потому что это он внутри не может себе разрешить попробовать мыловарение или плетение фенечек. Антон бы наслаждался тем, как он отпирается, как неискусно врет, что не нравится, и морщит нос. Потому что они оба знали, что ему нравится, когда его нозят, когда засовывают под кожу иголки, вытаскивают наружу самое потаенное и с доброй усмешкой, скрывающей непомерное удовольствие, принимают. И даже в сексе... Хм, и даже в сексе Антон предпочитает брать инициативу на себя, пробовать, экспериментировать, ошибаться, с треском проваливаясь в смех и истерику, когда что-то, казавшееся жутко горячим, не искрило, не торкало. Он часто шепчет Арсению в ухо: «медвежонок, киса, заяц», — но хохотал однажды с Арсением над таким старомодно неподходящим «паяц». Это Антон придумывает, а Арсений все еще сглатывает, вспоминая «шлюшенька», которое заставило его опустить глаза в пол и оттянуть начало концерта, пока не успокоится стояк от неожиданно выстрелившего в самый центр арсеньевской — кхм! — души слова. Но иногда Антон молчит. И он часто молчит о собственных интересах, часто не замечает, когда хочет что-то себе и для себя, и сейчас, когда он что-то обнаружил, Арсений предвкушает. Потому что голь на выдумки хитра, а Антон ненасытен на удовольствия. И он разморен, он ласков, он выспавшийся, с не сильно загруженным графиком, вечером пятницы, наверняка дозревший, как сочные южные персики. А Арсений любит спелые персики. И он не рдеет, ему положены всякие там презумпции, у него нет никаких глупых ассоциаций с этим фруктом, даже если Антон и прислал ему в личку с десяток горячих поддразниваний. И даже если он где-то нарыл видео с преступно горячим Тимоти Шаламе с персиком, а потом начал оставлять их, персики, на прикроватной тумбочке, и даже в какую-то ночь предлагал слизывать сок с пальцев, угваздав любимую арсеньевскую простынь. Хорошо хоть, что этот дуралей не начал просить называть его чужим именем. Щеки наливаются румянцем, он делает глубокий вдох, выплывая из потока мыслей, сосредотачивается на Антоне рядом и вспоминает, что не собирался сдаваться без боя. — Что это? Мне нужно знать. Антон улыбается лукаво, как самый настоящий дьявол, и мурчит: — Не нужно. Он кусает арсеньевский кончик уха, фырчит, вынуждая отодвигаться, и, будто сантиметры между ними не были в первоначальном плане, нависает и пытается поймать отворачивающиеся от него губы. — Пожалуйста! Антон щурится, цепляет Арсову руку и трется о нее щеками. Арсений умоляет: — Я ждал. Неделю. — Не двенадцать лет в Азкабане. Но он видит и мягкий изгиб губ, и ласку, и выцеловывание выпирающих на руке венок, — Антон уже сдался. — Я буду хорошим. Арс кладет руку на поясницу, щекочет, легонько провожая пальцами изгиб позвоночника, и Антон ложится на него, чуть скатывается вбок, чтобы не давить, и говорит: — Ты можешь отказаться. Арсений выпускает фырк, и Антон мгновенно реагирует: — Слышишь, киса? Ему хочется сказать: «Мур», — но чтобы добиться своего от разговора, нужно вложить каплю серьезности. — Коты делают, что хотят. Ну ладно, с серьезностью не получилось. Но Антону хватает этого. — Хочу секс... без секса. Это что-то новенькое. Арсений смотрит в зеленые глаза, беззаботные, как дачная лужайка ранним летним утром. Антон кажется уверенным, знающим, чего хочет, но пытающимся сформулировать это что-то, зажигавшее его фонарем на протяжении всех минувших дней. — Хочу, чтобы ты держал мой член во рту и не шевелился. По загривку проходится стая разбегающихся во все стороны мурашек, он еще не видит всей картины, но уже чувствует сладость идеи на языке и потирается бедром об Антона, предвкушая. — Не шали. Арсению угрожают пальцем, но он не может перестать улыбаться: ему нравится идея, ему хорошо в этой откровенности, но почему-то так... игриво, он так и норовит вильнуть невидимым хвостом, чтобы заставить Антона погнаться за собой. — Расскажи мне, Антон. Я слушаю. Он пытается понять картину, которая видится в голове Антону, вспоминает «не шевелиться» и спрашивает: — Ты хочешь меня связать? Что-то внутри него скребет, он кусает губу, потому что, ну, Антон предлагал, но Арсений не... не любит ощущение скованности. Не веревки на теле. Антон берет его лицо в ладони, подносит нос к носу и говорит: — А что, если да? Его взгляду некуда сбежать, некуда деваться, и, собрав в кулак все свои поджилки, выдавливает: — Нет. Антон улыбается, целует его в нос и шепчет: — Хорошо. Арсению требуются мучительные секунды, чтобы понять, что это было проверкой, что Антон не собирался заводить разговор о связывании, не собирался принуждать, потому что уже знал его мнение по этому вопросу. По вопросу. О Господи! Ожидайте на линии, мы перезвоним вам позже, нет-нет-нет, Антон не сольется, но, будто услышав ход его мысли, Антон перестает выцеловывать висок и линию челюсти и шепчет: — Я хочу приказать тебе быть неподвижным. Коготки внутреннего зверя расцарапывают, обнажая потаенное желание, Господи, это... это хорошо. Это очень хорошо, хотя бы потому, что он может смотреть снизу вверх, может ерзать, но не может пошевелиться. Не может, потому что так хочет Антон. — Да. — И я хочу заняться чем-то... другим в это время. Арсений скулит, потому что — ну, Господи! — Антон будет здесь, но не будет... не будет на него смотреть. Блядство. Голос сиплый, будто он уже отсосал, и он выдавливает: — Да. Антон улыбается шире. Его плечи расслабляются, потому что, несмотря на кажущуюся легкость, он все еще домашний кот, которого склонно неизящно заносить на поворотах и который может с размаху врезаться в шкаф, особенно, если этот шкаф — стена непринятия, а скользкий паркет под ногами — собственное желание. *** Арсений позволяет вечеру ускользнуть сквозь пальцы. А если точнее, себе — размориться, улечься макушкой на плечо, тереться носом о кожу, впитывая в себя запах дома и заснуть где-то между «хочу тебя» и «люблю». Но утром он почти сразу вспоминает о том, как Антон пообещал ему член во рту, пока тот не будет обращать на него внимания, и намекает: — А твое «заняться чем-то другим» — не завтракать ли? Арсений как раз пьет кофе, он не любитель плотно набить желудок до того, как пробежит родные пять километров. А вот Антон, который лопает яичницу с кетчупом и не любит спорт — другое дело. Но Арсений готов пропустить пробежку. В конце концов, спорт хорошо замещается сексом. Иногда. Антон закашливается и мотает головой: — Нет. Арсению важно спрашивать. Потому что Антон не должен стесняться себя. И каким бы довольным он ни был при виде этого смущенно свернутого комочком кота, давящегося, чем бы он там в данный момент ни давился, при разговоре о своих желаниях, Арсений хочет, чтобы Антон видел, что его принимают. Чтобы знал, что Арсений тоже заинтересован, что хочет его и что наслаждается им таким, чуть не подпрыгивающим от предвкушения, заливающимся краской. Как ни странно, но ни во время обеда, когда Антон валяется на кровати и записывает кружочки впрок, ни во время созвона с Димой, Арсений не получает «да». Но Антон перестает вздрагивать, уже не похожий на готового при слабейшем шорохе встать на дыбы коня. Позже он подгадывает момент. И в момент этот Антон перебирает свои украшения, чахнет над ними, как дракон над сокровищами, то ли вытирает пыль, то ли перемеряет, сложно понять. — Уже? И в этот раз это уже не смущение. Зрачки у Антона расширяются, а слово произносится с улыбкой Чеширского кота: — Нет. Улыбка эта, медленное принятие себя самого пульсирует внутри, как еще не открытая учеными комета (или звезда, кто у них там польсирует? Поляки? Польку?) И Арсений почему-то до смешного по-детски обижен и взбудоражен, в равной степени. Это не его желание, это Антон начал, так почему страдает, как всегда, Арсений? *** Он продолжает страдать и в воскресенье, когда Антон плавно прерывает все околосексуальные активности, и в понедельник и вторник. Арсений не чувствует, что его избегают, нет: все в принципе очень буднично и даже с определенной нормой телесного контакта за день. Антон прислоняется к нему, когда они обсуждают сценарий, смотрит любопытно через плечо, когда хочет уткнуться носом в шею и дергает за рукав, чтобы обратить внимание. Обнимает Арсения, засовывает руки ему в задние карманы джинсов на морозе, то ли потому, что упругие арсеньевские половинки теплые, то ли потому, что приятные на ощупь. Вариант с тем, что его раздразнивают, он отметает, потому что не хочет верить во вселенскую несправедливость. И отметает ровно до того момента, пока Антон, мерзавец эдакий, не начинает засыпать его ссылками на статьи. Он окончательно обретает метафорические дьявольские рожки, когда принимает свое увлечение и упивается им, раззадоривая короткими сообщениями о планах на Арсения и в целом пуская в ту часть телефонных закладок, которую меньше недели назад прятал трясущимися от волнения руками. Арсений, разумеется, несмотря на злость, урывает поцелуи в курилке, и несмотря на то, что ненавидит горчинку сигарет, а потому морщится так, что его прямо сейчас в театр на роль Плюшкина (ну, он не привередливый, ему бы и на любую роль подошло). Он целует в машине, говоря спокойной ночи, просыпаясь и перебирая любимые, пусть и «оттаскать бы за них за издевательства» кудряшки. И это настолько рычащее нетерпеливое состояние, что у него заканчиваются приличные синонимы, чтобы формулировать интересующие его: «Можно? Уже? А когда?» И после прошествия всего нескольких дней, когда Антон мягко ему отказывает, Арсений не выдерживает и уже даже буднично за кофе спрашивает: — А если я очень хорошо тебя попрошу? Антон пожимает плечами: — Я тебя выебу. Арсению хочется кричать: «Да» или «Наконец-то!» — Но не сегодня. Арсений стонет. — Хороша ложка к обеду. А ты — на сладенькое. Никакой он не мотиватор. Провокатор чистой воды! *** В четверг они оба уставшие, и Арсений на самом деле не хочет секса, он хочет, чтобы его обняли, прижали к себе и убаюкали. Но за неделю вопросы стали въевшейся в нутро привычкой, и он сопит на грани сна и яви: — И как долго ты не будешь меня... — Арс мнется, подбирая слова, — игнорировать. Антоново лицо оказывается в миллиметрах от его. — Так долго, как только нужно. — Я протестую. В этот раз уже вяло и сонно, наслаждаясь достающимся ему вместо согласия поцелуем. — У тебя нет права голоса, кисунь. *** Антон подкрадывается к нему, когда он сидит на диване, скрестив ноги в позе лотоса и смотря лучший в мире фильм — каждый из них лучший, когда рядом Антон. Он уже поворачивает голову в предвкушении привычного поцелуя, но получает палец у губ и заветное: — Сейчас. Рот кажется даже самую малость приоткрывается, а многоуважаемый Киану Ривз оказывается забыт вмиг. Арсению даже кажется, что он булькает, а, может, не кажется, потому что Антон улыбается, паршивец, и садится на диван. — Сползай, кот. И как же хорошо, что он уже сидит, потому что есть большая вероятность, что дрожащие конечности не позволят ему устоять. Антон разводит ноги, не резко, показывая свое нетерпение, но и не медленно, как если бы смущался, потому что Антон прямо сейчас — свободный. Знающий, чего хочет и как, и Арсению хочется заурчать. Он утыкается носом в пах, на Антоне в кои-то веки домашние штаны, а на самом Арсении кроме штанов еще и футболка — допроветривались, называется, — но Антонова рука погружается в пряди и фиксирует, дозволяя только дыхание. Он ищет знакомую зелень, а вдобавок находит смешинки в уголках глаз: — Не спеши. Полежи так со мной. И возьми подушку. Он подкладывает ее под колени, а сам возвращает голову на место. Макушка покоится на бедре, а нос чует близость родного тела, сладость уже теплящегося возбуждения. Но Антон перебирает пряди и не дает пошевелиться. Воздуха немного, он чует себя и Антона, греется запахами и окружающим его теплом. Пальцы чешут затылок, массируют кончики ушей, мочки, выбивают судорожный вдох, а нетерпение жужжит, заполняя от лодыжек до грудной клетки. Его слегка тянут, и он послушно поднимает глаза, мыча в ответ негласный вопрос. — Сними штаны и возьми в рот, солнце. Он ухмыляется, облизываясь, ему хорошо, ему невозможно рядом с таким Антоном. Арсений аккуратно поддевает резинку и начинает тянуть ткань вниз и, не обнаружив на Антоне белья, стонет, потому что возбуждение отзывается в нем пламенем. Член едва стоит, уже, очевидно, напряженный, но не настолько, чтобы можно было вставить его куда-либо. И ему нравится это. Нравится, какой Антон настоящий перед ним, какой уверенный и вместе с тем домашний. Ему нравится ощущение мягкого члена на языке, он щекочет уретру, но получает в ответ: — Не шевелись. Он зажмуривается и глубоко дышит. Головка оттягивает челюсть, это не ощущается, когда ею приходится постоянно двигать, когда язык приходится разминать, щеки — втягивать, а слюну — сглатывать. Интересно, как скоро челюсть окончательно затечет, как скоро он будет молить о передышке? Вопросы, мерцающие как казино, развратно-дурманяще, будят в нем что-то новое, и он выдыхает через нос, чтобы сохранить самообладание. Антон почесывает его по макушке и буднично спрашивает: — Тебе не кажется, что сюжетный поворот с похищенной девушкой довольно банален? Арсений гневно стонет. Или не гневно. Тело мягкое, ему хочется обрушиться на Антона, обвиться им, как лианой, и скулить. Хочется впиться пальцами в обивку дивана, обрести хоть какое-то подобие опоры, потому что Антон действительно целиком и полностью будничный, такой, каким был бы, смотри они фильм вместе. И вместе с тем хочется, чтобы вопрос был о нем, а не о фильме, чтобы Антон стал целиком и полностью его. А Антон проводит пальцем по его подбородку, кладет руку на шею, чувствуя выпирающую плоть костяшками пальцев, видя очертания своего члена и наблюдая за неуемно елозящим на полу Арсением. — Ты торопишься, дорогой. Антонова улыбка щекочет его изнутри, ласкает нежно и трепетно, будто он самая ценная в комнате безделушка. И Арсений мычит, беспокоя покоящийся в нем член вибрацией, усиливая хватку чужих пальцев, контролирующих движения его головы. Господи, все в нем кричит: растечься и подставиться. — Попытайся молчать, кот, звуки, — Антон шкодливо усмехается уголком губ, — отвлекают. Пальцы подрагивают, потому что Арсений, настоящий Арсений, который увлечен процессом, которого процесс затапливает изнутри — шумный. Не настолько шумный, чтобы разбудить соседей, но всегда нетерпеливый, скулящий, свистящий, пищащий, шипучий, охриплый, глухо охающий и громко дышащий. Как сломанная музыкальная шкатулка, издающая звук за звуком, отзывающаяся на прикосновение ключника чутко, но непредсказуемо скачущая с ноты на ноту. Антон переводит взгляд с Арсения на фильм и обратно, он твердый во рту, горячий, и эта мысль напоминает о том, как он сам превращен в податливый кусок глины одним ласковым прикосновением. — Ты знаешь, что он сейчас скажет, кот? Арсению тяжело смотреть фильм затылком, и он одурманенно моргает, прислушиваясь: взрывы, стук каблуков, короткие приказы «бежать», «укрыться». К черту. — Давай, кот, сосредоточься. Антон строго щурится, но не перестает нежно разглаживать Арсовы морщины большим пальцем. Арсений выпускает член изо рта с хлюпаньем, и, заслышав этот звук, не может сдержать короткого писка. Он надеется, что это было незаметно, потому что ему сказали молчать, отводит взгляд, сжимается, пытаясь казаться меньше, но подушечки пальцев, задирающие его подбородок, показывают, что звук был замечен. Антон стирает пальцем тонкую струйку слюны с его скул, она тянется, блестит. Арсений и не заметил, как она успела выступить, как в отсутствии всякого движения и банального сглатывания жидкости во рту накопилось позорно много. Арсений краснеет и вместе с Антоном наблюдает, как ниточка меж ними разрывается, когда Антон тянет руку на себя. — Тебе нужно приложить усилие, милый. Ты же не хочешь держать мой член на холоде слишком долго? Его будто с размаху ударяют поддых, он сгибается от скользящей по нервам искры возбуждения и пытается собрать себя по кусочкам. Это не самая удачная фраза, но одно то, как привычно она звучит и вместе с тем, как уничижительно, — сладчайший в мире десерт. Потому что он будто рожден для того, чтобы быть здесь, чтобы быть использованным в любой нужный Антону миг. Будто все эти дни игнорирования были для того, чтобы он полностью осознал свое место, принял его и открывал рот тогда, когда это от него требуется. Он прислушивается к происходящему на экране, но он не может цитировать, пусть даже и сто раз посмотренный фильм, потому что каждая клеточка его организма сейчас обращена к Антону, подобно цветку, который тянется лепестками к солнцу. Арсений кусает губу, выдыхает и сдается: — Я не знаю. Антон прихватывает пряди на затылке, сжимает и поворачивает голову к экрану. — А так?.. Кадр за кадром мерцает картинками в голове, но он не может понять их, и знакомое, до дыр пересмотренное кино блекнет по сравнению с хваткой, удерживающей его на месте. — Не моргай. Ты тратишь наше время на глупости. Изо рта выливается то ли всхлип, то ли смешок, но тело само, будто настроенное на прием Антоновых сигналов, замирает и пытается научиться перестать закрывать глаза — действительно, глупая человеческая привычка. И когда он уже очевидно не может держать их открытыми, Антон оттягивает веки подушечками, и Арсений хрипит, даже не пытаясь сосредоточиться на происходящем. — Ну?.. Так что будет дальше, кот? Глаза сохнут, и когда усеянные кольцами пальцы наконец отпускают, он моргает, жмурясь подолгу и пытаясь сдержать желание потереть кулаками веки. Его тут же тянут за пряди на себя, и он снова смотрит на Антона, задирающего его голову, фиксирующего на месте, словно не привыкшего к командам щенка. Руки все же тянутся к глазам, но Антон хлопает его по ладоням, не позволяя, и повторяет: — Ну? Арсений вспоминает: фильм, Киану Ривз, — будь он проклят! — машины, погоня… — Там поцелуй?.. Во всех поцелуях есть фильмы. Или в фильмах поцелуи. Но все в нем сжимается пружиной: Антон хмыкает. Арсению кажется, что разочарование обвязывается вокруг него путами, он цепляется руками за Антоновы лодыжки, ожидая вердикта, который, кажется, должен сообщить: будет он жить или нет. Но Антон смотрит только на экран, брови нахмурены, а рука тянется к стоящей на тумбочке чашке чая. И он даже не обращает внимание на то, что Арсений держится за него, как за соломинку, как не смеет приблизиться к подрагивающему перед ним члену, но как поглаживает лодыжку и тонет в свергающей его с пьедестала Антоновой заботы ошибке. Арсению кажется, что проходит вечность, пока любимый кадык перестает дергаться, глотая жидкость, пока тонкие пальцы не отводят чашку и пока Антон наконец не ставит ее на столик. Шаст опускает глаза и улыбается, демонстрируя любимые Арсением ямочки, перебирая ласково пряди и трепля Арсения за щеку. — Ты такой бесполезный, котенок, правда? Арсений скулит и трется щеками о пальцы, что-то внутри него разжимается, его будто отпускает от принимающих его касаний. — Не способен ни на что, кроме как греть меня, правда? Он кладет голову на бедро, целует увитый венками член в кончик и открывает рот так, чтобы Антон мог использовать его по назначению. — Возьми за щеку, дорогой. Арсений жмурится. Ему хочется застыть в этом моменте, потому что он только что ошибся, но ему разрешили быть плохим, потому что его любят, несмотря на неспособность быть идеальным, выхолощенным, вычищенным до блеска. Он почему-то глотает воздух, давится и выпускает Антона, который взволнованно сгибается пополам, осторожно, едва касаясь, поднимает его лицо и с дрожью в голосе спрашивает: — Перегнул? Арсению хочется сказать «нет», хочется сказать, что все хорошо, что его просто затопило ощущением тепла, которым Антон щедро поделился, словно поставив на все фильтр сепия. Слова застревают, он пытается нащупать их, но не может. Тело дрожит, он будто требует слишком многого, будто речь действительно высшая психическая функция, хотя он должен был научиться ей года в два. Антон просовывает руки ему подмышки и тянет, беря на себя самое сложное — принятие решений — и позволяя повиснуть безвольной куклой. — Сядь ко мне на колени. И Арсений садится, обрушивается, пока Антоновы руки, блаженные руки, поглаживают его по пояснице, пока прижимают к себе, крепко, до хруста, чтобы слиться одним целым, чтобы только так и никак иначе. Он не замечает того, что тихо плачет, не замечает того, как меняется атмосфера, как комната погружается в тишину, его баюкают любимые руки и окунают в купель любви. — Войди в меня. Пожалуйста, Антон. И эти первые слова, которые рвутся из него, как вода потоком из садового шланга, — самые честные. Он не готов, у них давно не было проникающего секса, но ему необходимо, чтобы Антон заполнил его, чтобы был каждой чертовой клеточкой рядом и чтобы был его, несмотря на то, сколько времени это займет. — Поцелуй меня. Голос у Антона почему-то глухой, и Арсению кажется, что они как по мановению волшебной палочки соединились, сошлись мыслями, вздохами, состоянием, и он тянется, понимая, что, несмотря на просьбу, Антон сам хочет его целовать, вбирает в себя губу, кусает и зализывает, будто не разрешая быть раздельно, будто желая сшить их обоих так же, как раскроенные куски ткани. Пальцы прижимают его теснее, заставляют выгибать спину, лишь бы не оставить и сантиметра между ними, и Арсений стонет, нетерпеливо ерзая и зажимая бедром Антонов член, — он спешит собрать каждый всхлип, заглушить его собой, поймать вибрацию на коже. Антон отстраняется, он мягкий и он взбудораженный, спешащий нащупать смазку в тумбочке, полностью его, увлеченный, зачарованный, свой-свой-свой. Он спешит, баночка падает куда-то на диван, тут же нащупывает ее пальцами, открывает и льет даже немного чересчур, — и Арсений гордо выпрямляется, чувствуя себя желанным. Антон проводит языком по губам и выпускает сиплое: — Может, сейчас просто проедешься на мне без проникновения? Арсений улыбается, наклоняя голову набок и, щелкая зубами, поддразнивает: — Долго не выдержишь? Но Антона сложно задеть этим, он только целует в подбородок, ведет носом по скуле и шепчет: — Нет, — и будто это объясняет все, добавляет: — С тобой не выдержу. В груди расцветает очередное «мой», хочется тряхнуть волосами, расхохотаться и сцеловывать Антоново внимание, пока не соберет все до малейшей капли. Арсений встает, чтобы стянуть с себя штаны с бельем, стягивает их и с Антона, который нетерпеливо дрыгает ногой, чтобы скинуть уже ненужную, к чертям, одежду, и Арсений, который не любит складки даже на домашней одежде, отпинывает ее куда подальше, лишь бы не мешалась, присоединяясь к этой гонке. Антон ложится на диван, и Арсений замирает, следя за блестящей в смазке рукой, ласкающей твердый, красивый, чуть изогнутый в сторону член. И если до этого момента он будто стоял над обрывом, наслаждаясь дующим в лицо ветром, сейчас он готов прыгнуть с Антоном вниз. И ему почти не требуется напоминание, чтобы снять морок влекущего его к себе змеей Антона и присоединиться. — Ко-о-от. «Да», — Арсений скорее булькает, чем говорит, и оказывается на родных крепких и теплых бедрах, встает, лишь бы Антон смазал и его, и проезжается по горячему подрагивающему члену, стараясь больше опираться на диван, чем на Антона, чтобы не раздавить касанием. Но Антону плевать, он тянет за шею, — теперь и ее мыть от смазки, мелькает у Арсения в голове, — ближе, сильнее, теснее, чтобы кожа к коже. Поцелуй не дает ему напиться, но Антон кусается, сосет кончик языка и пытается всячески поглотить, потому что в этот миг для него Арсений — воздух. — Красивый. Антон целует в шею, оставляет метки, засосы и не устает шептать: — Послушный. Арсений скулит и подставляется, выгибается еще и еще. — Котеночек, — щекочут слова нежную кожу его ключиц. И когда Антон безбожно царапается, Арсений выпускает несдержанно: — И кто тут еще?.. Но его «котеночек» тут же оказывается поглощено поцелуем. Вот оно что: ему, заразе эдакой, можно болтать, а Арсению — нет? И что-то внутри сворачивается баранкой оттого, что даже так, даже теряясь, Антон решает, какими они будут в этом мгновении. Шаст метит его, и лишь когда не может больше терпеть это отвратительное, звенящее колоколами бездействие — отпускает, позволяет выпрямиться и начать по-настоящему двигаться. Но будто передумав, или наслаждаясь малой производительностью непослушного арсеньевского организма, Антон берет его член в кулак, сжимает головку, вынуждая запрокидывать голову и выстанывать любимые буквы. Конечно, Арсений опять сбивается с ритма, и опять проезжается медленно, потерявшись. — Стабильнее. Антон дышит часто, и хриплые, вязкие слова украшают его не меньше, чем бисеринки пота на лбу и груди. Арсений делает глубокий вдох и принимается снова раскачиваться. Антон ведет руками по груди, по ребрам, следуя понятному лишь ему одному маршруту. — С… — Арсений не договаривает, потому что Антон как раз выкручивает ему сосок, — сбиваешь! Но Антон ухмыляется, дергает его за запястья, чуть ли не роняя на себя. — Возражения? Он мотает головой. И купается во внимании, будто Днепр в свете Луны на картине Куинджи. Арсений хочет молить, но молить не о чем, он и есть во внимании своего Бога, готового подарить ему целый мир. И вот так, наблюдая за стекающей по виску капелькой пота, за непослушной кудряшкой, прилипшей ко лбу, Арсений понимает, что Антон его, в нетерпеливом раскачивании бедер, жадных вздохах, в сжимающих до боли пальцах, тянущих, царапающих, ласкающих, лишь бы быть с ним. — Попроси. И он не может. Слишком много всего, слишком ярко светит для него Антон, чтобы он смог остановиться, и он кончает, зажмуриваясь, падая в крепкие объятия человека, готового его поймать. Его накрывает стыдом, он хочет выть, умолять, выпрашивать на коленях прощение, но тело непослушное, мягкое, а голос, глупый, наверняка, совершенно осипший, не выпускает ни единого звука в недостатке кислорода. Антон замедляется, все еще удерживая одной рукой, другой находит внутреннюю сторону локтя, щекочет, продлевая удовольствие, зная, как Арсений любит, и это ощущение того, что они изучили друг друга, открылись и стали родными, отдается вспышками удовольствия. — Умница, Арс. И это рычание в ухо заставляет его задохнуться. Ему снова разрешили ошибиться. Дважды за вечер, недостойно, пошло, неразумно. Он сипло пищит, надеясь, что в этом недоразумении будет ясна хоть малость булькающей в нем благодарности. Антон целует его в висок, нетерпеливо потирается бедрами и стонет: — А-а-арс. — Да, да, сейчас. — Я кончу тебе на грудь. Арсений тихо выдыхает: — Спасибо. Антон поднимает бровь, и не будь Арсений уже красным, он бы обязательно зарделся. Он не любит ощущения спермы на коже, не любит, когда вместо того, чтобы улечься и задремать, — душ. Но прямо сейчас он хочет угодить. Вымолить прощение. Внутренности скручивает узлом, он непомерно, неизмеримо хочет этого. Сползает обратно на пол и подает Антону руку, чтобы помочь сесть. Арсений сбегает от насмешливой ухмылки, отворачивает слегка голову, но Антон вплетает пальцы в волосы, заставляет посмотреть — глаза в глаза. И передразнивает: — Спасибо?.. Арсений жмурится, ну, почему это так горячо — оказываться в сжигающем огнем внимании, переворачиваясь шашлыком на углях стыда? — Спасибо, Антон Андреевич. Антон рычит, резко спускает руку к члену и проводит от основания к головке. — Какой же ты паршивец! И это звучит восхищенно. Арсений сам, кажется, сейчас стечет на пол, чтобы оказаться у самых лодыжек, чтобы спрятаться окончательно, и умрет от последствия наглой самодеятельности. Но Антон все еще держит его свободной рукой за пряди и все еще не дает отвернуться. Арсению кажется, что его ломает, что еще немного, и Антон разобьет его вдребезги, только чтобы показать, что каждая маленькая частичка Арсения — его. Он хрипит, и Антон останавливается, дергает его ниже, чтобы шлепнуть головкой по губам и командует. — Открой рот. И несмотря на то, что он кончил, у него опять сбивается дыхание. Он аккуратно щекочет языком уретру, но Антон усмехается: — Разве я уже не говорил тебе сегодня? — Антон глотает воздух, перед тем, как сказать: — Не шевелись. Как?.. Как он может остановиться сейчас? Арсений видит, как он может не видеть: красные щеки, блестящая кожа, поджимающиеся яички, — Антон не просто близок, он на самом краю. И почему-то это поражает едва ли не больше чем все, что было до этого. Почему-то отпускает, потому что Антон, сумасшедший, невозможный, даже сейчас знает, что делает. Антон щелкает пальцами по щеке, и Арсений несдержанно стонет: сам же наверняка почувствовал вибрацию, сам — и внутри, и снаружи. И Антон жмурится, запрокидывает голову, делает глубокий вдох, сдерживаясь, и только после этого выходит, размазывая капли слюны и предэякулята по губам. — Выпрямись. И Арсений разгибается, заставляя разморенное было тело напрячься вновь. Хочется поцеловать ребра, окунуться носом в мягкий живот, но он ерзает и покорно ждет, пока рука не продолжит свое движение. Оказаться меж разведенных ног, смотреть, как быстро вздымается грудная клетка, как подрагивают от напряжения косые мышцы живота, — Арсений обожает Антона. Арсений его любит. Кулак рядом порхает быстро, несдержанно, не собираясь останавливаться в этот раз, и Арсений нетерпеливо перебирает пальцами ворсинки ковра, ожидая. Антон красивый, властный, знающий, чего хочет, и наконец-то задыхающийся прямо над ним и для него. Поэтому, несмотря на то, что очевидно, им придется идти в душ, потому что салфетками тут не обойтись, не после того, как сперма может засохнуть, слепляя темные волоски на груди, он все равно хочет, чтобы Антон на него кончил, чтобы был счастлив рядом с ним, чтобы видел, что Арсений настолько же его, как и он Арсения. Он снова возбужден и взбудоражен, пусть только умом, потому что, представив фантомное прикосновение к чувствительному сейчас члену, он готов долбануться головой обо что-то твердое, лишь бы не. Но он хочет коснуться Антона, хочет положить ладони на коленные чашечки, хочет теснее и ближе, но лишь слушает потерянные частые вдохи, ловит затуманенный взгляд черных от возбуждения глаз и маринуется в разделенном на двоих моменте, пытаясь вобрать в себя каждый стон. Потому что Антон играется с ним, потому что сегодня решает даже, когда моргать. И поэтому лишь сильнее сжимает пальцами диван, не решаясь воплотить ни одно из действий. Антон сжимает его бедрами, словно клеткой, самой крепкой и желанной, и Арсений просит: — Пожалуйста. Антон раздувает ноздри, но не останавливает движение руки. — Попроси, — он обводит языком губы, — как следует. Что-то внутри загорается лампочками от мысли: «совсем-совсем близок». — Пожалуйста, кончи на меня, Антон. Арсений медленно выдыхает, будто чайник — пар, когда кулак в последний раз накрывает красную от трения головку, — десерт, который только его и для него. Он улыбается, чувствуя горячие капли на себе, тянет на себя Антонову испачканную руку и позволяет размазать по себе запах их общего удовольствия. — Невозможный, Антон. И Арсений тоже знает, как любит Шаст, поэтому ухмыляется, поднимаясь и целуя. — Ты в порядке? Арсений дует ему в ухо, лишь бы не спрашивал глупости, и смеется, когда Антон морщится. — Не просто в порядке. Надо будет повторить.