Verbot macht Lust, Майорова

      Я заставила себя открыть глаза уже тогда, когда Женя убежала на пары. Свет яркого апрельского солнца заливал нижнюю половину кровати; на верхнюю он не попадал лишь потому, что дверь в комнату открывалась внутрь, и я всегда предусмотрительно отгораживала свою спящую тушку от утренних лучей. Сквозь приоткрытое окно в помещение непрестанно тёк коктейль из звуков столицы: шум моторов перемежался с щебетаньем отдельных особенно активных птиц, а гудки клаксонов — с криками обновляющих асфальт рабочих. Город за стенами общежития давно проснулся и сполна проживал очередной весенний день; для меня же, заболевшей и эмоционально истощённой, время будто остановилось.       Находиться в собственном теле было жутко неприятно: потная, сонная и зарёванная, я доволочилась до туалета и попыталась привести себя в порядок, но эта задача оказалась невыполнимой. Опухшие от слёз и недосыпа глаза толком не открывались, покусанные губы высохли и потрескались, а щёки, с которых я без конца вытирала влагу, от раздражения стали ярко-розовыми. Жалкое зрелище. Даже попытка просто пригладить торчащие во все стороны волосы закончилась тем, что добрая их половина осталась у меня в руке и отправилась в унитаз; обречённо вздохнув, я поплелась обратно в кровать.       После своего фееричного пробуждения от горячки я так и не смогла нормально поспать; измученный организм, казалось, молил об отдыхе, но мозг упрямо крутил по кругу неприличные картинки. Я залезала под одеяло, вставала попить воды, сворачивалась клубком у холодной стены, но так и не смогла успокоить разразившийся внутри шторм. Никогда прежде мне не хотелось чего-то на животном уровне; никогда прежде я не испытывала от собственных ощущений и желаний такого сильного стыда.       Может, Рита на мой счёт была права? Эта мысль неприятно полоснула по воспалённому сознанию, и я поморщилась, зарываясь в постель, совершенно измученная бесперебойной работой своего мозга. Как не думать ни о чём? Хочу отключиться и поспать хотя бы немного, иначе нарастающая головная боль меня просто убьёт. Женя говорила, что пьёт антидепрессанты: может, залезть в её аптечку? Но она ведь ненавидит, когда я трогаю её вещи без разрешения. Да и теперь никакая сила не заставит меня встать и куда-то пойти. А Карсавин, наверное, даже не заметит моего отсутствия: сегодня у нас нет с ним пары. Будь они неладны, эти четверги!       Ощущение, что несчастней меня никого на свете нет, растекалось внутри неприятной лужей, и я машинально потянулась к телефону. Только один человек мог сейчас хоть немного облегчить моё состояние. Пара длинных гудков — и вот уже слышно, как мама снимает трубку.       — «Зайчик мой, что-то срочное? Я на собрании».       Я замялась, не зная, что именно ей ответить. Мне просто хотелось услышать от неё что-то нежное и успокаивающее, но вне контекста такая просьба звучала бы немного странно: я ведь знаю, что она на работе и её не стоит дёргать по пустякам. Молчание всё затягивалось, поэтому я голосом умирающей чайки выпалила:       — Мам, я... Мне плохо, я болею.       На том конце трубки послышался тяжёлый вздох.       — «Викуля, можете без меня начать? Я отойду ненадолго. Нет, просто дочка заболела... В Москве, да. Проинструктирую её и вернусь к вам».       Я включила громкую связь, положила телефон рядом и свернулась калачиком, закрыв глаза. Приятно, когда близкие ради тебя откладывают дела в сторону. Мама относится к работе ответственно и уважительно, но на первом месте для неё всегда стоит семья. Так ей удаётся сохранять в доме покой, уют и гармонию и при этом не забывать о себе, занимаясь тем, что ей дорого.       — Я тебе говорила, что я тебя люблю? — спросила я, слушая эхо стука маминых каблуков по плитке галереи. Этот звук я запомнила ещё с детства, только раньше он навевал скуку, а теперь, когда я выросла и уехала, — ностальгию.       — «Радость моя, на дворе апрель. Скажи мне, как тебя угораздило заболеть?»       — Одногруппник вчера позвал в ресторан, я напилась холодного, а потом не застегнулась.       — «Вроде умная, а иногда ведёшь себя так, будто совсем без мозгов. Лекарства есть?»       — Какие-то противовирусные точно, — соврала я. Ещё в начале февраля я перебрала аптечку, которую родители собрали мне перед первым курсом, и выкинула целый пакет таблеток, капель и мазей: за три с лишним года срок годности подошёл почти у всего, что у меня было, а новые препараты я приобретала лишь однажды — когда на физре умудрилась сорвать джекпот в виде растяжения и цистита. Оставалось немного «Нурофена», который Женя давала мне ночью, но для лечения простуды этого явно было недостаточно.       — «Горло уже начала полоскать?»       — Если честно, даже с кровати толком встать не могу, спала очень плохо, — пожаловалась я. Из динамиков снова последовал громкий вздох.       — «Ты сама знаешь, как тяжело выздоравливаешь без постоянного ухода и процедур. Давай-ка лечись, Эмилия, а то на майских вместо концерта с папой будешь в общаге в стену смотреть».       — Так себе перспектива.       — «Значит, не доводи до этого. Из комнаты уходи, когда будешь проветривать, пей побольше тёплого и лекарства принимай, схему я тебе расписывала».       — Спасибо, мам, — я открыла глаза и распрямилась, уставившись в потолок. Вопреки ожиданиям легче от этого разговора мне не сделалось, так что его оставалось лишь мягко закончить. — Пойду пробовать вставать, удачи на работе. Папе передавай привет.       — «Давай, родная, не кисни. Мы тебя очень любим и ждём. Держи меня в курсе своего состояния».       Я отключилась первой. Возможно, стоило поведать маме о главной причине своих печалей, но у неё на это не было времени, а у меня — моральных и физических сил. Да и что бы она сказала? «Эмма, думай об учёбе»? «Эмма, он тебе не пара»? «Эмма, не вздумай делать глупости»? Такие же клише, как и те, которыми меня осыпала Рита. Интересно, Антон уже поговорил с ней о её поведении? Вряд ли, ведь я даже не пришла на занятия. У него нет резона провоцировать неприятную гримасу и колкости в свой адрес. Небось милуются себе и радуются, а обо мне даже не думают.       Пока горел экран, я задумчиво разглядывала заставку — сотканные из одной линии лица мужчины и женщины, прижимающихся друг к другу, — и пыталась представить себе человека, с которым я в итоге свяжу свою судьбу. Возможно ли, что им будет Андрей Юрьевич, или первая любовь всегда обречена на крах? Я не сомневаюсь, что между нами что-то произойдёт; вопрос только в том, разведёт ли нас жизнь после этого.       Картинка погасла. Я отложила телефон и медленно оторвала голову от подушки. Солнечные лучи уже перестали проникать в комнату напрямую, но она всё равно нагрелась, а застоявшийся воздух усиливал ощущение духоты. Может, поэтому у меня так болит голова? Жаль, что окно открывается лишь ненамного: администрация запрещает нам снимать ограничители из соображений безопасности. Здесь ещё жива память о студенте, который покончил с собой несколько лет назад. По слухам, он подавал большие надежды, но в какой-то момент спутался с плохими парнями, был замешан в незаконном обороте наркотиков и чуть не бросил серьёзную тень на репутацию университета. Прежде, чем в отношении него успели принять какие-то меры, несчастный забаррикадировался в комнате и чем-то обкололся, а через два с лишним часа уговоров МЧС, стоявших под дверью и пытавшихся убедить его не совершать ошибку, сиганул из окна.       Для меня до сих пор остаётся загадкой, почему парня не удалось спасти: за такое количество времени под окнами вполне реально разместить спасательный батут, поставить на дежурство машину скорой помощи, а потом без страха за жизнь находящегося внутри неадеквата произвести взлом комнаты. Но я не специалист службы спасения, и могу лишь сетовать на то, что теперь все общажные окна — даже на первом и втором этажах — открываются лишь на пять сантиметров.       Из комнаты я перешла в кухню; теперь в моём взгляде было достаточно осмысленности, чтобы он зацепился за накрытую полотенцем кастрюлю на плите. Женя почти всегда встаёт раньше меня и готовит завтрак на двоих: сегодня надо будет поблагодарить её дважды, ведь у меня нет сил даже сварить себе пару яиц. Ополоснув лицо водой, я присела на корточки перед холодильником и открыла дверцу. Свежесть оказала благотворное влияние на раздражённую кожу лица: уже через пару минут я почувствовала, что с глаз сходит отёк, а щёки перестают неприятно зудеть.       — Жить можно, — пробормотала я себе под нос. Голос по-прежнему походил на скрежет старого засова, поэтому я достала баночку мёда и размешала ложку в стакане воды: мама всегда делала себе такой напиток после долгих выступлений на открытом воздухе, утверждая, что это успокаивает горло. Усевшись за стол, я стала неторопливо цедить свой утренний нектар и проверять соцсети. Как оказалось, не зря: накапало 6 новых сообщений. Правда, все от одного человека.

___

Дима Баринов 09:19 Привет, ты как? Почему не пришла? Ты же Антону ничего не рассказывала? Дима Баринов 09:40 Бля Эмма нас на команды разбили и я с Антоном и Ритой Ааааа Кринж какой Дима Баринов 10:28 Надеюсь, ты придёшь ко второй... Тут такое было Emilia Mayorova 10:57 Доброе утро, я после вчерашнего приболела, так что не приду. Запиши гс про всё как освободишься, отвечу по мере сил

___

      Думать о Диме и его симпатиях к Антону мне что-то не хотелось, поэтому я залпом допила воду и разогрела кашу. Чайник кипятить не спешила: овсянка на молоке мне не нравилась, поэтому я знала, что есть буду долго. Так и получилось: ложка то и дело тонула в разбухших хлопьях и густой жиже, и это зрелище скорее отнимало аппетит, чем добавляло его. Я заставляла себя почти силком, осознавая, что организму нужна пища, а сама я вряд ли приготовлю что-то получше. После двадцати минут кривляний наедине с кастрюлей — ела прямо оттуда, чтобы мыть меньше посуды, — я всё-таки избавилась от оставшегося на стенках завтрака и включила чайник. Телефон просигналил о новом сообщении: мама решила перестраховаться и скинула мне схему приёма лекарств и график профилактических процедур.       — Шесть промываний? Ты обо мне слишком высокого мнения, — усмехнулась я, разглядывая своё новое расписание. Даже при огромном желании немедленно встать на ноги мне бы не хватило выдержки каждый час втягивать носом воду с содой и солью, а потом «шлифовать» это бесконечными полосканиями. В детстве у меня было ощущение, что после этих процедур болезнь только усиливается.       Я не заметила, как с диалога с мамой переключилась на монотонный скроллинг ленты ВКонтакте, но потом увидела кое-что, что заставило меня моментально сконцентрироваться на экране айфона. Точнее, кое-кого — в рекомендованных друзьях.       Карсавин смотрел на меня с характерной полуулыбкой: уложенные гелем волосы маняще поблёскивали в свете студийных ламп, а тёмно-синий костюм, почти слившийся с фоном, мягкими правильными линиями очерчивал широкие плечи и подтянутую фигуру своего владельца. Пальцами правой руки Андрей Юрьевич невесомо касался часов на левом запястье: даже не вглядываясь, я распознала одну из самых популярных моделей швейцарской марки Tissot. Однажды мы с мамой смотрели отцу нечто похожее, но отказались в пользу другого, более распиаренного варианта из той же серии. Тем не менее я отчётливо помню пятизначный ценник, начинающийся на восьмёрку, и манящую дороговизну этого изысканного аксессуара, который так и кричал: «Потрать на меня последние деньги, возьми кредит, но ты почувствуешь настоящую эйфорию, когда моя застёжка сомкнётся на твоей руке!».       Образ Карсавина на аватарке завершали белая рубашка в тонкую полоску, бордовый клетчатый галстук и два серебряных кольца на указательном и среднем пальцах левой руки: одно, широкое, было украшено двойной резьбой, а второе — крупным гранатом.       Он был красив. Непозволительно красив, дьявольски обаятелен и совершенно недосягаем для такой желторотой девчонки, как я. Очарованная одной его фотографией, я как будто забыла, что в жизни за красивой внешностью скрываются либо стрёмный характер, либо невезение, либо откровенные беды с башкой. Забыла — или просто хотела думать, что он не такой, как другие.       И что же теперь делать? — Облазить вдоль и поперёк его страницу, разумеется!       Я взволнованно заходила по кухне с телефоном в руках, совершенно забыв про вскипевший чайник. С чего начать? Фото? Друзья? Стена? Выбрала первое и тут же провалилась в целый каталог из альбомов, не веря, что кто-то нынче загружает столько своих снимков в сеть. За рулём, под водой, в подъезде, с доберманами... Он что, после универа моделью подрабатывает?       Замечаю, что в описании всех альбомов указан один и тот же фотограф: разумеется, девушка. Симпатичная, но к её профилю интерес теряется почти сразу: в шапке указано, что она замужем, а от других преподавателей английского я знаю, что Карсавин холост и в браке никогда не был.       Какое-то время я просто задумчиво разглядываю его фотографии, а под некоторыми читаю комментарии таких же влюблённых девиц, как я сама. Да уж, странно, что он вообще обратил на меня внимание, когда тут и Сюзанны, и Кати, и Оли, и даже какая-то Весания... Радует во всей этой истории то, что я нигде не вижу имени «Эмма»: даже у него в друзьях — которых, на секундочку, почти полторы тысячи! — только одна моя тёзка, но ей, судя по фото, лет пятьдесят, и живёт она за тридевять земель.       Проверила видеозаписи, но не нашла там вообще ничего; не исключено, что Андрей Юрьевич скрыл их от посторонних в настройках приватности. На стене обнаружила коллажи с фотосессий, ссылки на научные статьи на английском языке, несколько постов об искусстве, физике, преподавании...       — Не человек, а сборная солянка, — пробубнила я, откладывая телефон. Так можно и до обеда просидеть, а мне после практически бессонной ночи заниматься этим точно не стоит. К тому же, я никак не могу выбросить из головы его ужин с той женщиной: больному организму стресс ни к чему, поэтому мысли о Карсавине лучше поставить на паузу. Сегодня мои главные друзья — покой, процедуры и литры жидкости! Только чайник, наверное, уже десять раз остыл: тяжело вздохнув, я решила закончить завтрак и поплелась чистить зубы и мыть голову.

***

      Женя вернулась где-то в пять часов с двумя огромными пакетами: оба были до отказа заполнены продуктами и лекарствами. Судя по названиям на упаковках, моя соседка решила спасти меня не только от простуды, но и от тех болезней, которые меня никогда в жизни не беспокоили. Я знатно посмеялась, когда взяла в руки коробку с надписью «Окурил» и попыталась угадать, от чего же лечат запечатанные в ней капли. Подруга моё настроение не разделяла: ворчала, что я безответственно отношусь к себе и к своему здоровью и однажды очень об этом пожалею. Я смягчила её недовольство курочкой карри, которую приготовила специально, чтобы отблагодарить её за заботу, и фирменным овощным рагу по маминому рецепту.       — У тебя настоящий кулинарный талант, — похвалила Женя, когда ужин был закончен. — Никогда не думала открыть свой ресторан или что-то типа того?       — Не люблю готовить то, что сама не ем, — улыбнулась я, складывая грязную посуду в раковину, — а в еде, как тебе известно, нет равных мне приверед и зануд.       — Это точно.       — Скинь мне, сколько ты потратила на лекарства, я переведу, — я обернулась и поймала взгляд соседки. — И спасибо тебе ещё раз за то, что ты для меня делаешь.       Ответить Женя не успела: в дверь кто-то постучал. Мы переглянулись, и она пошла открывать. Я начала мыть тарелки, почти уверенная, что посетитель пришёл ко мне, и моё предчувствие подтвердилось: через несколько секунд на кухне появилась Рита.       — Привет, — поздоровалась я, тут же переводя взгляд на раковину. Хорошее настроение испарилось, словно его и не было: мне не хотелось даже смотреть в сторону своей гостьи, но прогнать её не хватало наглости. — Садись, я всё домою и поставлю чайник.       — Можно без чая, я в комнате подожду, — заявила подруга и, не дожидаясь ответа, ушла.       Я раздражённо втянула носом воздух и закатила глаза: это не укрылось от подошедшей Жени, которая мягко тронула меня за локоть и покачала головой, сигнализируя, что конфликт раздувать не стоит. В отличие от нас с Антоном она сумела найти к Рите подход и общалась с ней так, чтобы обходить острые углы и при этом не позволять ей лишнего.       — Бесит просто, — шепотом пожаловалась я.       — Иди, я здесь закончу, — улыбнулась соседка, пропустив мои слова мимо ушей. — Только слишком долго не сидите, у меня через час стартуют занятия в Школе журналистики.       — Поверь, мы быстро закончим, — хмыкнула я. Женя еле заметно улыбнулась, и я направилась в комнату.       Когда я вошла, Рита сидела за моим столом, скрестив руки на груди, и нервно кусала губы — верный признак того, что она нервничает и хочет рассказать что-то неприятное. Недолго думая, я опустилась на кровать и закинула ногу на ногу, сгорбив плечи и уперев вытянутые руки в покрывало. Около минуты мы молчали; воздух будто потяжелел от возникшего между нами напряжения. Рита не выдержала первой и выпалила, бросив на меня неопределённый взгляд:       — Болеешь?       Я поджала губы в небрежной гримасе и таким же тоном ответила:       — Простудилась немного.       В комнате снова повисла тишина. Было слышно, как Женя на кухне включила какой-то сериал и застучала вилкой: должно быть, решила порадовать себя добавкой. Я бы с удовольствием к ней присоединилась, так что Риту, пожалуй, пора спровадить.       — Знаешь, — протянула я, изображая, будто вспомнила о чём-то важном, — мне надо кое-что закончить в ближайшие полчаса, так что давай как-нибудь потом посидим.       — Может, и хорошо, что ты сегодня не пришла, — проговорила шатенка, будто не обращая внимания на мои слова. От меня не укрылось беспокойство, мелькнувшее в её взгляде, и я нахмурилась, предчувствуя что-то нехорошее.       — Что случилось? — спросила слишком резко, не удержав маску безразличия и лёгкого пренебрежения. Рита вновь посмотрела на меня и вздохнула, будто набираясь смелости. — Ну хватит нагнетать, говори уже.       — Весь вуз на ушах стоит: твоего любимого Карсавина сегодня к проректору вызывали. Какая-то четверокурсница с нашего факультета полгода на парах не появлялась, а сегодня ввалилась с огромным животом к нам на потоковую лекцию и начала орать, что у них с Карсавиным были отношения и она от него залетела.       Рита неловко замолчала, глядя на меня почти виновато. Не могу сказать, что я чувствовала в тот момент, но после небольшой паузы я схватила лежащий на тумбочке телефон, без особого труда нашла страницу Андрея Юрьевича и принялась печатать ему сообщение.