Verbot macht Lust, Майорова

      Я обернулась, чтобы напрямую встретиться с ним глазами и снова сказать какую-нибудь глупость, но в разлете его распахнувшихся ресниц мне открылось нечто настолько завораживающее, что у меня перехватило дыхание.       Я будто смотрела на дно темной реки, отражающей звездное небо: в ней рыбками плескались терракотовые и камелопардовые крапинки, едва различимые в зеркале, и рябью бежали песчаные волны радиальных линий. Черный водоворот зрачков, казалось, не имел границ, словно время небрежно выточило их в янтарном камне маленькими выбоинами и оставило тлеть под солнцем. Может, поэтому в них мне почудились еле уловимые отблески, блики, как будто там затаилась маленькая Вселенная?       — Отвечай, когда я спрашиваю.       Весь окружающий мир на миг исчез из моей головы. Остались только его глаза. Глаза, которые сейчас смотрели только на меня.       — Майорова...       Нет, молчите.       — ...прошу тебя...       Молю Вас, не произносите ни звука.       — ...спустись с небес на землю.       Его голос слишком холоден, слова слишком жестоки. Рука, прежде поддерживавшая меня под грудью, теперь покоится на талии, но напряжена до предела — он не хочет касаться меня без причины, но отпустить не решается, ведь я могу упасть прямо к его ногам. Мое молчание раздражает его: пальцы другой руки, прежде сомкнутые на моем подбородке, скользят вниз к шее и несильно сжимают ее, частично перекрывая кислород. Я сглатываю, чтобы хоть так удержать внутри крошечную лживую радость на миг побыть марионеткой в руках кукловода.       — Что это было? Тогда, на английском, — сиплю, чувствуя предательский комок в горле. Пол уплывает из-под ног.       Я знаю, что сейчас случится разговор, который решит между нами всю недосказанность. Знаю, что приближаю конец несбывшейся взаимности и что она останется со мной лишь в редких снах и полувзглядах, которыми мы с Карсавиным будем случайно обмениваться в коридорах. Знаю и все равно смотрю в его глаза с надеждой, что случится чудо и он не скажет, что равнодушен ко мне.       — Meinst du das eine Mal, als ich schmutzige Dinge zu dir gesagt habe /Ты о том разе, когда я тебе пошлостей наговорил/, — мужчина сдавил сильнее, будто начиная меня душить, — oder das andere Mal, als ich anfing, mich wie ein Lehrer aufzuführen? /или о том, когда стал вести себя как подобает преподавателю?/       Словно удар под дых. Он знал, какие выбрать слова, чтобы я мгновенно пришла в чувства.       Я донельзя медленно выпустила весь воздух, который был в легких, из полуоткрытых губ, и сжала зубы. «Дура, — шипела внутренняя Эмма, — даже то, что этот человек имеет над тобой хоть какую-то власть, ты придумала себе сама».       — Вы забрали мой первый поцелуй! — мой голос предательски задрожал, будто я собираюсь заплакать, и Карсавин тут же ослабил хватку. Но перед тем, как он убрал руку с моей шеи, я схватилась за нее и впилась ногтями в его ладонь. — После того, как сказали, что хотите... хотите...       — Майорова, ты больная, — ледяным тоном заявил преподаватель, толкая меня вперед и прижимая к зеркалу. — Я позволил себе грубость, извинился сразу же, как ты сказала, что знаешь немецкий, а ты полезла ко мне целоваться.       Теперь я могла быть уверена, что он взбешен: желваки на его скулах заходили ходуном, а во взгляде стала медленно разгораться та угроза, которую я всем своим нутром ощущала в день посещения его квартиры.       — Я... я... — пробормотала еле слышно, сглатывая неприятный комок в горле и хватаясь руками за край парты позади себя. Почему он так резок со мной? Чего в его голосе больше: злости, пренебрежения, обиды? — Мне просто было интересно...       Воспоминания о том, каким пугающим может быть Андрей Юрьевич, зажглись в омертвевшем сознании яркими всполохами, и я разжала пальцы, отпуская его руку и хватаясь за поручень позади себя как за спасительную соломинку. Мужчина сделал то же самое и фактически навис надо мной, вынуждая всем телом вжаться в прохладную поверхность лифта.       — Испугалась, наконец? — спросил лукаво, точно поддевая за мою беспечность. Я сглотнула, не зная, куда деть глаза. Через меня будто пропускали холодный ток: руки и ноги немели от бесконечных мурашек, во рту пересохло, и единственным источником тепла в организме казались только те участки кожи, которые соприкасались с телом Андрея Юрьевича. В какой-то момент мне даже показалось, что меня всю трясет. — Очень хорошо, Эмма, я быстро научу тебя быть более осторожной.       — Вы ответили мне, — я скривила лицо в злобную гримасу, чувствуя, как холодный металл поручня неприятно давит на поясницу. — Вы целовали меня, чтобы потом что?       — Чтобы потом вести себя как обычно, Майорова.       Он выплюнул эти слова мне прямо в лицо, и я непроизвольно вздрогнула: настолько ядовитыми они были в свете всего, о чем я думала с тех пор. Разъедающая реальность мощным потоком залилась в глаза и уши, как прорвавшая дамбу река, кусая слизистую и царапая барабанные перепонки, через поры проникла в сознание и выжгла все, о чем я смела мечтать при мысли о нем. Картинка, на которой кукловод помыкает своей маленькой марионеткой, стала стремительно истлевать, ибо меня нагоняло осознание никчемности надежд, которые мне никто не давал.       — Я спросил: флирт или шантаж, помнишь? Ты сказала: <...>       — Шантаж, — вырвалось из моих уст. Я, в общем-то, даже вопроса толком не поняла, но очень хотела спровоцировать Карсавина, вывести его из равновесия и оттого выбрала вариант, звучавший, как мне казалось, менее привлекательно.       Мои колени задрожали, и я до боли в суставах сжала поручень. Смотреть на Карсавина было для меня более невозможно.       — Что ж, ладно. Ты симпатична мне, я тебе. Поцелуй — невысокая цена за то, чтобы весь универ не мыл мне кости на тему пошлых шуток над студенткой.       Поток схлынул, оставляя после себя развороченную пустошь моего разбитого сердца. Снаружи послышались голоса ремонтников, пришедших достать нас из застрявшего лифта.       Я не успела закрыть глаза прежде, чем из них полились слезы. Рука Карсавина все еще лежала на поручне рядом с моей, но теперь казалась мне десницей дьявола.       — Что, если бы я ответила «флирт»? — сдавленно прошептала я, морщась от щиплющих щеки соленых дорожек.       — Я не стал бы тебя целовать, Майорова, — мужчина наклонился к самому уху, заставляя все мое тело буквально заходить ходуном в сильнейшей судороге, — denn jeder, der sein innres Selbst nicht zu regieren weiß, regierte gar zu gern des Nachbars Willen, eignem stolzem Sinn gemäß /ибо тот, кто собой не владеет, из гордости желает владеть другими/.       У кукловода и марионетки были лица Карабаса и Мальвины. На последней иллюстрации, которую мне нарисовало угасающее сознание, нити, спускающиеся от грубых пальцев злодея к плечам, локтям и кистям нежной девочки, натянулись и затрещали, как канаты на пиратском судне. Мальвина растерянно опустилась на колени, озираясь на Карабаса. Он равнодушно возвышался над ней, как немая скала, а она не могла убежать и только хлопала своими длинными ресницами.       Обморок настиг меня на руках у Карсавина как раз в тот момент, когда двери лифта заскрежетали и наконец поехали в разные стороны.       Перед тем, как Мальвину и Карабаса поглотила пустота, она заметалась по сцене, как обезумевшая: ведь, сколь бы ни была хороша кукла в своих спектаклях, никому не дано убежать, будучи изначально свободным.

***

Твои глаза  Сверкают не для меня, Не для меня. Оставить все? Но это не для меня, Не для меня.

♫ passmurny — Сердце

      Боль.       Симфония ощущений, сплетенная из нервных окончаний, воспоминаний и страхов. Она приходит без предупреждения, как незваный гость, бесконтрольно вторгается в тишину внутреннего мира, нарушает гармонию тела и духа.       Иногда боль — это тихий шепот, едва различимый шорох в траве; она не может убить, но все маячит перед глазами и не дает покоя, а сама постепенно обволакивает сознание, словно туман, и сумрачным покровом застилает мысли, оставляя лишь смутное ощущение дискомфорта. Такая боль похожа на шрам, оставшийся после вскрытия глубокого абсцесса; он не болит, но при касании отдает зарубцевавшимся пережитым, которое невозможно забыть.       В другие моменты боль взрывается ослепляющим и оглушающим фейерверком. Словно удары молнии, она раз за разом пронзает тело, причиняя невообразимые муки, и в конце концов оставляет после себя пепел и пустоту. Так она кричит, требуя внимания и заставляя забыть обо всем кроме своего всепоглощающего присутствия.       Эмма открыла глаза.       Желтые лампы на потолке противно гудели от напряжения: они не мигали, но привлекали внимание из-за нескольких дохлых мух, обреченных оставаться за дешевым стеклом до окончания срока его эксплуатации. Короткая жизнь этих насекомых закончилась так же бессмысленно, как и ее первая влюбленность: подумав об этом, девушка усмехнулась, прикрыла лицо ладонью и поглубже втянула носом воздух. Пахло оксидом азота — значит, она в университетской поликлинике. Андрей Юрьевич принес ее сюда? Как давно?       Будто вдогонку ее мыслям дверная ручка скрипнула и кто-то зашел внутрь. По медленному темпу шагов, которые оборвались у самой кушетки, было нетрудно догадаться, кто.       — Guten Morgen /Доброе утро/, как спалось?       Его будничный тон задел Майорову, но от нервного перенапряжения она была не в состоянии как-либо продемонстрировать это. Все ее желания деградировали до уровня «встать, попрощаться, уйти», поэтому она заставила себя убрать от лица руку и начала медленный подъем. Карсавин хотел остановить ее, но мгновенно одернул себя и спрятал руки в карманы.       — Не советую. Скоро фельдшер придет, поставит тебе пару уколов.       Эмма села, свесив ноги с кушетки, и прислонилась затылком к кафельной стене. Ее потухший взгляд лениво прошелся по кабинету, в котором она находилась, и остановился на стоящей на стуле сумке.       — Подать? — уточнил Андрей Юрьевич. Когда ответа не последовало, он вздохнул и принес вещь девушке. — Теперь разговаривать со мной не будешь?       Боль может быть острой, как лезвие, разрезающее плоть, — тогда она оставляет после себя кровоточащие раны, тем более страшные, чем дольше мучился тот, кто ее испытывает. А еще может быть тупой, как удар молота, и раздробить все до костей, уничтожая последние силы и волю к сопротивлению.       Эмма не знала, какую именно боль она испытывала и имела ли право называть этим громким словом собственные никчемные, никому не нужные чувства. Когда она задумалась об этом, то непроизвольно посмотрела преподавателю в глаза. В них читалось беспокойство: наверное, он переживал, что их разговор застанет кто-то посторонний или что эта ситуация может добавить проблем в университете.       Майоровой было плевать и на то, и на другое.       — Мне больно, — негромко произнесла она. Эти простые слова так свободно вырвались из ее груди, что на долю секунды она даже почувствовала облегчение. — Я знаю, что для Вас все это с самого начала не имело значения, но мне все равно больно.       Карсавин отвел взгляд. Наверное, он впервые сделал это раньше, чем она.       — Теперь разговаривать со мной не будете? — передразнила девушка, вымученно улыбаясь. Эмоции начали постепенно возвращаться к ней, медленно обволакивая прояснившееся после пробуждения сознание, но она знала, что за мнимым спокойствием обязательно последует шторм, поэтому ей нельзя было видеть Андрея Юрьевича, нельзя было говорить с ним и слышать его голос. По крайней мере, сейчас. — Хорошо, что Вы молчите. Я хочу, чтобы Вы ушли.       Он медлил всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы Эмма испытала желание броситься к нему и обнять, забывшись, — пусть она знала, что ее объятия будут односторонними и не принесут ей спасительного утешения, она не могла приказать себе не чувствовать. Ее хватило лишь на то, чтобы не смотреть ему в спину, когда он покидал процедурную.       Врач пришел спустя двадцать минут: за это время Майорова успела позвонить маме, которой забыла ответить на утреннее приветствие в Telegram-е, прочитать 200+ сообщений в беседе группы, коллективно решающей внеплановую контрольную на второй паре, и заказать в интернет-аптеке несколько видов успокоительных.       Слезы периодически застилали ее глаза, но девушка понимала, что дать себе волю можно только в общежитии, когда она останется одна и будет уверена, что свидетелей ее истерики не будет. Поэтому она, украдкой смаргивая их, стойко перенесла болезненные уколы, обсудила с доктором режим труда и отдыха на ближайшие дни и поспешно отказалась от предложения провести на кушетке еще немного времени. Лишь пару минут посидела, чтобы не было головокружения, поблагодарила за помощь, подхватила сумку и покинула кабинет, совершенно не ожидая, что сразу за дверью нос к носу столкнется с Ритой и Антоном.       Оба вскочили со своих мест сразу же, как увидели ее; оба подлетели к ней со скоростью света и, точно старушку, взяли ее под руки и повели на выход. У них с собой уже была верхняя одежда: значит, они специально ждали ее, чтобы сразу же проводить в общежитие. Эмма несколько раз пыталась что-нибудь сказать, но слова застревали в горле, так и не обретя форму. Ее взгляд бестолково волочился по полу, изредка цепляясь за черный кроссовок Антона и белый — Риты, когда кто-нибудь из них выносил вперед ногу для нового шага.       — Где твой номерок? — спросила подруга, когда они остановились перед турникетами.       Номерок был у Андрея. Майорова запоздало подумала, что даже не написала ему про случившееся. Должно быть, он расстроится, что не получится вместе пообедать.       — Я без пальто пойду.       — Я сбегаю в гардероб, — Рита немного наклонилась, заглядывая девушке в лицо, — ты только скажи, где номерок. В сумке?       — Я без пальто пойду, — повторила Эмма, не поднимая головы. Ей не хотелось тратить силы, объясняя, кто такой Андрей и почему у нее нет номерка.       — Держи ее, — скомандовал шатенке Антон, высвобождая свою руку и сбрасывая с плеч куртку. Майорова протестующе замычала, зажмурившись, но друзья в считаные секунды одели ее и вывели из университета.       Им в глаза ударило слепящее солнце: столица так же, как и утром, весело шумела, приодетая красками перед надвигающимся маем, машины так же сигналили друг другу на светофорах, студенты так же, сигарета за сигаретой, обсуждали друг с другом свои дела на террасе у флагов.       Спускаясь по лестнице бок о бок с Ритой и Антоном, Эмма не могла избавиться от глупой досады, что окружающий мир не может хотя бы чуть-чуть погрустить вместе с ней. Неприятнее этого было только то, что и сама она не могла радоваться весне и своей юности вместе с миром. Сколько времени должно пройти, прежде чем она вернется к нормальной жизни без мыслей об Андрее Юрьевиче? Прежде чем английский вновь станет обычным учебным ритуалом?       Эмма остановилась, высвободилась из рук друзей и закрыла ладонями лицо. Ей хотелось немедленно заснуть и проснуться в том моменте, когда все случившееся перестанет иметь для нее значение и станет простым эпизодом из прошлого. Хотелось не слышать шум города, который в отличие от нее просто живет дальше.       Антон и Рита переглянулись. Они оба видели, с каким лицом Карсавин вышел из процедурной, и оба были вполне способны догадаться, что к чему, пусть и знали одинаково немного. Проблема была в том, что Эмма никогда раньше не испытывала к кому-то столь сильной симпатии: они не знали эту ее сторону и теперь не могли найти нужных слов, чтобы ее поддержать.       Да, боль может быть острой, как лезвие, а может быть тупой, как удар молота.       Но иногда боль — это эхо чужой трагедии, сочувствие, которое проникает глубоко в сердце и причиняет муки. Это боль утраты, разочарования, несправедливости, — наконец, бессилия, которому нечего противопоставить. Такая боль терзает душу сильнее всего, ибо тот, кто ее ощущает, не может выменять ее на бремя ближнего и страдает вдвойне.       Однако боль — это не только разрушение, но и созидание. Она учит ценить моменты радости и гармонии, видеть красоту в простых вещах. Она заставляет быть внимательнее к себе и к окружающим, чаще проявлять сочувствие и справляться с трудностями общими усилиями.       Боль — это граница, которую мы пересекаем, чтобы стать сильнее, опытнее и человечнее. Она напоминает о том, что мы живые, что способны любить и знаем этому цену. Поэтому, когда Эмму обнимают сразу два ее близких друга, ее раненое сердце открывается им в надежде на поддержку, и она горько плачет, обнимая их в ответ. Она не знает, когда станет легче, но апрельское солнце теперь кажется ей немного теплее.

Конец первой части