Одиночество

Если реки потекли назад, Человеки не глядят в глаза, Всё достало, организм устал, Просто ты попал... Слот, Real time©

- Иди сюда, - позвал следователь Честертон, что вёл скучное дело Тома, обещающее стать намного интереснее. - Перерыв на кофе? – осведомился его напарник, носящий фамилию Филипс, прислонившись к ребру стола и сложив руки на груди. - Нет, посмотри сюда, - следователь повернул к нему экран рабочего компьютера. Напарник наклонился, водя взглядом по тексту на экране. С каждым прочитанным словом его лицо становилось более и более серьёзным. Дело Тома, на тот момент Джерри Муссона, расследовалось в засекреченном порядке из-за возраста и психической болезни главного фигуранта, но было отображено во внутренних базах данных. Сделав запрос, следователь получил доступ к этой информации. - Получается, наш парень психически болен? – произнёс Филипс и посмотрел на товарища. - Получается, что так. - Мистеру Киму повезло, легко отделался, - хмыкнул Филипс, переведя взгляд обратно в экран, к данным о жертвах Джерри-Тома. – Мог и не встать больше, он как раз близок к категории «средний возраст». - Повезло, - согласился Честертон, также глядя в экран и напряжённо думая. - Что будем с этим делать? – через паузу спросил Филипс. - Это уже не наша забота, - ответил следователь и взял телефон, чтобы доложить всплывшую информацию, которая в корне меняла подход к делу со знаменитыми участниками, что десять минут назад виделось третьесортным и скучным. Теперь дело Тома Каулица заиграло совершенно иными, непонятными, кровавыми красками. Принудительное лечение в закрытом учреждении строгого режима, тяжелое расстройство психики, четыре убийства, совершённые в возрасте пятнадцати лет – от этого делалось не по себе. В свете вскрывшейся информации Честертон вспоминал моменты общения с Томом и видел его по-другому, молодым парнем, за чьим миловидным лицом такие тайны, что по коже идёт холодок. Бешеный зверь с окровавленной пастью в шкуре невинной овечки. Честертон не первый год работал в полиции, всякое видел, но никогда – не сталкивался с подобным. Хорошо, что дальше Каулицем заниматься не ему. Следователь Честертон не знал, как вести себя с человеком, за чьей спиной такой багаж. Совершив звонок, Честертон задумался о насущном вопросе, личном: как ему объяснить то, что пробил Каулица по базам лишь на пятый день следствия? Том Каулиц знаменитость, Честертон не думал, что у человека, который на виду, о котором всё известно, может быть серьёзное криминальное прошлое, покрытое мраком секретности. Это его большая ошибка. Потому что если Каулиц болен, если у него рецидив, каждый день неведения о его опасности – риск. А Том сейчас дома, он не может уехать из страны, но в остальном его свободу никто не ограничивает, никто не контролирует. Честертон играл желваками, между бровей его не разглаживалась напряжённая складка. У него могут быть проблемы из-за совершённой ошибки. Но больше его волновало то, что у потенциально очень опасного человека, возможно, рецидив, и ценой отсутствия за ним надзора может быть чья-то жизнь. Честертон сделал то, что должен был сделать – связался с Парижским Центром принудительного лечения, пациентом которого когда-то был Том. Сообщил, что Том находится под следствием по делу о нападении с причинением вреда здоровью. Редко кто возвращался в центр, за всю истории существования учреждения не набралось и десяти пациентов. После звонка из Лондона у работников центра воцарилось траурное настроение, меньше всего они хотели возвращения пациента, получившего звание самого сложного, того, с кем они мучились три года, кто выпил у них литры крови. Том и Джерри возвращаются. Доктор, принявшая звонок, вздохнула, встала из-за стола и поднялась в кабинет главврача. - Звонили из полиции Лондона. Том Каулиц под следствием, - отчиталась она. - Том Каулиц? – мужчина в кресле руководителя, доктор Кей, нахмурился. Поскольку не контактировал с пациентами плотно, он не помнил всех, кто проходил через учреждение. Вбив запрос во внутреннюю базу, доктор Кей пробежался глазами по данным на Тома, и лицо его тоже стало более серьёзным. Доктор Мартен ответила на немой вопрос в глазах руководителя: - Не убийство. Возможно, это была неудавшаяся попытка. Возможен рецидив. - Понятно. Благодарю, доктор Мартен. Можете идти, - кивнув, сказал главврач. Ему предстояло принять важное решение. В Парижском Центре принудительного лечения существовало строгое правило: пациент, однажды проходивший лечение в учреждении, оставался их ответственностью навсегда. Неважно, сколько лет прошло, в какой точке мира находится человек, в случае необходимости центр обязан принять его обратно или же выделить специалиста для диагностики в спорной ситуации. Предстояло выбрать доктора, который отправится в Лондон. Согласно логике большего коэффициента эффективности диагноста медицинской экспертизой должен был заниматься тот специалист, который уже работал с пациентом. В случае Тома этот верный подход обращался проблемой из-за того, сколько специалистов потерпели с ним поражение и не то, что не смогли вылечить его – не сумели выйти на контакт. Из всех, кто за три года занимал место лечащего врача Джерри/Тома, лишь двое добились каких-то успехов. Первый специалист – Долорес Айзик, ныне Обен. Мадам Айзик-Обен уволилась по причине выгорания, не позволяющего ей далее исполнять профессиональные обязанности без ущерба себе, и в дальнейшем закончила психиатрическую практику, что являлось запретом на привлечение её к делу. Второй доктор – баловень судьбы и вчерашний студент, который утёр носы всем маститым специалистам, сумев сделать чудо – вывести на улучшение состояния и стабильную ремиссию и довести до выписки самого сложного пациента. Оскар Шулейман. Он тоже больше не практикует, но однажды он смог. Выбор невелик. Выбора как такового нет. Как бы ни боялись, как бы ни понимали, чем это может обернуться теперь, когда Шулейман больше не юнец-мажор-наследник, они должны были попытаться. Оскар подумать не мог, что когда-нибудь ему позвонят из центра, потому премного удивился, услышав, кто до него дозвонился, воспользовавшись оставшимися во внутренней базе контактами. - Вы охренели? – вопросил Шулейман, дл предела удивлённый, тем, что звонок с такой просьбой к нему в принципе возможен и что он случился. - Месье, я всё понимаю, но Том Каулиц был вашим пациентом. Мы должны… - Послушайте меня, - перебил Оскар собеседницу. – Я не доктор, у меня совершённо иной род деятельности, о котором, я думаю, вам известно. У вас я работал по недоразумению, и возвращаться к этому не собираюсь. - Да, нам известно, что вы не практикуете. Но вы сумели стабилизировать состояние Тома и довести его до выписки, вы установили контакт. - Хотите, чтобы я оказал вам помощь? Окей, я окажу. Слушайте бесценный совет – можете не утруждаться диагностикой. Пациент Каулиц ввязался в неприятности не по причине рецидива, а потому, что – по жизни дурной и думает жопой, а это не лечится. Всё. Только попробуйте ещё раз побеспокоить меня по этому недоразумению. Удалите мой номер из своих баз. Шулейман говорил зло, повышая громкость, последние слова произносил, держа телефон перед лицом, потому что уже не собирался слушать, что ему ответят. Отклонив вызов, он бросил мобильник в угол дивана. - Оскар, тебя кто-то расстроил? - Да так, - Шулейман махнул рукой. – Призрак из прошлого. Очень-очень назойливый призрак. Сюр какой-то. Он бежит от Тома, ограждается, а тот всё равно достаёт его, напоминает о себе, даже звонком из центра напомнил, что просто что-то из области невероятного. Оскар принял небывалое решение – сменить номер телефона. Потому что достало. Тому ничего не сказали и отвезли в клинику, откуда, в отличие от дома, не мог выйти свободно. Госпитализировать человека без его согласия нельзя, но если он представляет опасность для общества, если в его анамнезе тяжёлое психиатрическое расстройство с убийствами по причине психического нездоровья и есть подозрения на рецидив, то можно. Лечить его никто не брался, но должны были провести медицинскую экспертизу, чтобы выяснить, имеет или не имеет место рецидив. Случай Тома серьёзный, сложный, потому требовалось исследование в условиях стационара. - Том, покажите, что лежит у вас в карманах, - попросила доктор. - Может быть, мне раздеться? – ощетинившись, огрызнулся в ответ Том. – Обыщите меня? Проигнорировав его наезд, доктор повторила: - Том, покажите, пожалуйста, что лежит у вас в карманах. Том закатил глаза и полез в карманы. Выложил на стол, по разные стороны которого они сидели, телефон, ключи от квартиры. И складной нож. Не подав вида, что какой-то предмет особо привлёк её внимание, доктор озвучила новую просьбу: - Расскажите об этих предметах. - Что рассказать? - Для чего они нужны. - А так непонятно? – вновь огрызнулся Том. – Это телефон, ключи и нож. Не знал Том, зачем его сюда привезли, не понимал, чего от него хотят и для чего задают эти тупые вопросы. Предполагал только, что он здесь потому, что ему вменили вспышки агрессии и хотят проверить версию, но осознанно делал хуже себе. Был растерян, раздражён, в таком состоянии ожидаемо включается защитная реакция. Чаще всего защитой Тома было молчание, уход, но в этот раз включилось нападение. - Что вы с ними делаете? – спросила доктор. - Ключами открываю дверь своей съёмной квартиры, - Том взял ключи и бросил обратно на стол. – Телефон в основном использую для выхода в интернет, в частности захожу в инстаграм, где публикую свои работы, иногда звоню или пишу сообщения папе или подруге. А у ножа немного вариантов использования. - Например? - Режут. Ножом режут, - грубовато произнёс Том, смотря женщине в лицо. - Что режут? – в свою очередь та задала простой вопрос совсем не простого назначения. - Еду, - не задумываясь, ответил Том. Какие ещё есть варианты? Нет, конечно, варианты есть, но они не про него. - Вы носите с собой нож, чтобы резать еду? - Нет. - Зачем вам нож? Том открыл рот и замер. В глазах его мелькнуло понимание, что не укрылось от миссис Эртон. - Том, зачем вы носите с собой нож? Растеряв спесь, парень ответил: - Для самозащиты. - Для самозащиты? Том прикусил язык. Плохо, это очень плохо. Человек, утверждающий, что нанёс телесные повреждения в качестве самозащиты, чему никто не верит, говорит, что носит в кармане нож для той же самообороны – это рисует как минимум подозрительную картину. Запоздало Том понял, что доктор не просто задаёт вопросы, а ведёт игру, а он собственными словами себя закапывает, выставляя в худшем и худшем свете. Впору кричать: «Я буду говорить только в присутствии адвоката!», как это делают герои фильмов в подобных напряжённых ситуациях. Вот только адвоката у него нет. Том попытался спокойно объяснить: - Весной на меня напали, и я купил этот нож и всё время ношу его с собой, чтобы чувствовать себя более защищённым. Я не собираюсь им пользоваться, но оружие в руках само по себе может отпугнуть недоброжелателя. - Вы обращались в полицию? - Зачем? Всё обошлось. - На вас совершили нападение. Это повод для обращения в полицию. - Вы правильно говорите. Но я поступил иначе. - Почему? - Потому что я был напуган и растерян. Я радовался, что этот неприятный эпизод не обернулся для меня трагедией и не хотел его продолжать. Доктор соединила кончики пальцев и спросила: - Том, когда произошёл этот эпизод? Том задумался, отведя взгляд, ответил: - Тридцатого марта. В ночь с тридцатого на тридцать первое. - Как это произошло? Расскажите. - Я спал, меня разбудил один из тех мужчин. Они хотели меня ограбить, потом посмотрели на меня и решили вдобавок изнасиловать. - Они проникли в ваш дом? - Нет, я спал на улице. - На улице? – миссис Эртон приподняла брови. – Почему вы спали не дома? - В тот день, тридцатого марта, я вернулся из Испании, куда ездил к семье. Под дверями квартиры меня караулили журналисты, чтобы выведать подробности развода. Столкновение с ними оказалось невыносимо морально сложным для меня, я не был к этому готов и убежал, потерял сумку, в которой лежали деньги, и был вынужден ночевать на улице, - подробно объяснил Том. По-прежнему он не понимал всего, не мог знать, что доктор Эртон знает о Джерри и проверяет его. Но чувствовал, что происходит что-то нехорошее. А англичанка на высшем уровне умела вести беседы. Выделенная Парижским центром для проведения психиатрической экспертизы специалистка пока что была в пути, только подлетала к Соединённому Королевству. - Почему вы не обратились в полицию? – повторилась доктор, что только могло показаться некоторой глупостью с её стороны. - Я же уже сказал – всё обошлось. У меня не было повода для обращения в полицию. - Как вам удалось уйти от нападающих? - Я… - Том немного замялся, формулируя в голове предложения, выбирая нужное и выбрасывая лишнее. - Я хорошо умею драться. У одного из них был нож, я выбил его и забрал, что остановило их, благодаря этому они позволили мне отойти. И в конце я припугнул их Оскаром, моим бывшим мужем, потом убежал. - Это тот самый нож? - Нет. Тот я выбросил, когда убежал от них. Этот я купил в Риме. - Почему вы выбросили нож? - Зачем мне чужой нож? – вопросом на вопрос ответил Том. – Мало ли. - Мало ли? – уточнила доктор. Чувство чего-то нехорошего усиливалось, но без знания ключевой детали оно оставалось неоформленным тягостным ощущением, не дающим возможности защищаться по теме, с умом. Том обнял себя одной рукой, потёр ладонью плечо. - Доктор… - Том опустил взгляд к бейджу на груди женщины. – Доктор Эртон, вы в чём-то меня подозреваете? - В чём? - Не знаю. Что я убил тех людей? - Вы убили? - Так бы я вам и сказал, будь это правдой. Снова Том прикусил язык. Прикусил губу. - Том, вас что-то тревожит? – обманчиво участливо осведомилась доктор. - Да. Вы. - Вы тревожитесь за меня? - Я некомфортно себя чувствую из-за вас. Зачем меня сюда привезли? Зачем вы задаёте мне все эти вопросы? - У вас заподозрили вспышки агрессии, потому вы здесь, для проверки данного предположения, - не моргнув глазом, солгала миссис Эртон. – То, что сейчас происходит между нами, стандартная беседа. Вам не о чем беспокоиться. - И как, что вы скажете обо мне? – Том уже не стал доказывать, что никаких вспышек агрессии у него нет, не стал повторять в который раз, что он защищался. - Я не могу оглашать свои наблюдения в ходе беседы, но для вас сделаю исключение, - хитрый ход, направленный на установление доверия. – Вы не похожи на человека, который неспособен контролировать эмоции и на их поводу может причинить кому-то вред. - Спасибо, - Том улыбнулся уголками губ, почувствовал себя лучше. Направленная на него сладкая ложь сработала. – Хоть кто-то не считает меня неадекватным. - Те, кто могут назвать вас неадекватным, никогда не сталкивались с по-настоящему психически ненормативными людьми. У психиатров такой проблемы не возникает. – Доктор Эртон выдержала паузу и добавила: - Том, ещё пара вопросов, и мы закончим. Вы готовы? - Да. Если всего пара вопросов, то почему не ответить? Надо скорее ответить и покончить с этим. - Кто те люди, что напали на вас? - Откуда мне знать? Я видел их раз в жизни, в темноте. У одного была борода. Всё. - Вы плохо помните ту ночь? - Хорошо помню, но мне было не до того, чтобы разглядывать их и пытаться запомнить. Может быть, на следующий день я бы смог сказать больше, но прошли девять месяцев. Доктор кивнула, приняв его ответ. Сказала: - Благодарю, Том. На этом мы закончим. Том поднялся со стула, но его остановила просьба доктора: - Вы можете ненадолго оставить свои вещи здесь? - Зачем? - Оставьте, пожалуйста, - уклонилась от ответа миссис Эртон. Том догадался, чем обусловлена странная просьба. Лицо его помрачнело. - На нём нет крови, - Том взял нож и положил обратно. – Почему вы не боитесь, если считаете, что я совершил что-то страшное? - Потому что я так не считаю, - вновь безукоризненно солгала доктор. Она не считала никак. Пока рано делать какие-либо выводы, мало диагностических сведений. - Это надолго? – спросил Том. – Я хотел бы как можно скорее вернуться домой. - Не беспокойтесь, мы не задержим вас надолго. Ложь. Том ещё не знал, что заперт в клинике на неопределённый для него срок. На ноже не выявили никаких криминальных следов, их там быть и не могло. Том ни разу не пользовался этим ножом, только перекладывал его из кармана в карман. Вечером, устав ждать, когда сможет поехать домой, Том узнал правду, что домой он не поедет. Первый реакцией было – бежать, попытаться убежать, вырваться за пределы здания. Но Том осадил себя, потому что такое поведение сделает хуже. Вместо этого, пряча непонимание и панику за более-менее рассудительностью, он спросил: - Как же я останусь? У меня с собой никаких вещей. - Есть кто-то, кто может привезти вам всё необходимое? - Нет. Все мои родные далеко. В Лондоне у меня только одна подруга, но у неё нет ключей. Вопрос с вещами решили. В закреплённой за ним палате Том мог обустроиться, как дома, но как это сделать? Стены клиники были для него тюрьмой без решёток на окнах, из которой, несмотря на никакую в сравнении с тем же центром охрану, побег невозможен. Невозможен, потому что скрываться вечно не сможет. Нужно потерпеть и доказать, что нормальный. Доктора из Парижского центра сменяли друг друга. Никто из них не был уверен в своих силах, что играло злую шутку, потому такая текучка. Учреждение стремилось обезопасить себя и направляло новых и новых специалистов для максимально полной диагностики и во избежание роковой ошибки. Старые доктора, знакомые с Джерри-Томом лично, знали, насколько его случай сложный и не могли похвастаться былыми успехами в работе с ним, оттого не ждали ничего хорошего в настоящем, а новые работники были напуганы рассказами более опытных коллег. В центре снова все говорили о Томе Каулице. Ещё десять лет назад он стал местной легендой – пациент с самым продолжительным сроком безуспешного лечения, самый загадочный пациент, - а ныне превращался в реальную страшилку, которой ненамеренно пугали тех, кто его не знал. Все ехали в Лондон как на каторгу. Том узнавал некоторых докторов, узнавал вопросы, характерные для работы с диссоциативным расстройством идентичности, направленные на выявление активности альтер. Всё встало на свои места – они знают о Джерри, они подозревают Джерри. Том повторял, что он – Том, что Джерри нет. Молчал о том, что у него рецидив, о котором доктора не могли знать, о котором им не нужно знать. Но словам его не верили, не верили фактам, которые Том озвучивал в доказательство себя и своего психического здоровья. Учли в работе ту гипотезу, что альтер-личности могут иметь доступ к информации личности-носителя и притворяться, что ещё больше осложняло диагностику. Руководство центра не отправляло к Тому тех, кто в прошлом потерпел с ним полное поражение. Но произошло осечка. Одной женщине, что вела его, шестнадцатилетний на тот момент Джерри с улыбкой рассказал, как убивал, как резал. Как почувствовал слабину и решил сыграть в игру, раз уж его кровавые деяния доказаны. Тогда доктор расплакалась и ушла. Когда она сама была юной девушкой, её любимого отца тоже зарезал какой-то ненормальный. Это было для неё сильнейшим триггером, с которым успешно справлялась до тех пор, пока не столкнулась со смакованием подробностей подобных преступлений от убийцы с самой жуткой в её жизни очаровательной улыбкой. После того случая мадам Ла Боэси на три месяца отстранили от работы. Узнав доктора Ла Боэси, Том принёс искренние извинения за поступок Джерри, но доктор так и не смогла собраться. Зачем только поехала. Это фиаско. Одна молодая доктор вовсе уволилась, когда подходила её очередь отправиться в Лондон. Посчитала, что лучше уйти по своей воле с чистой репутацией, чем ударить в грязь лицом и, возможно, всё равно потерять работу. Её примеру последовала коллега, у которой была и личная причина уйти – усталость, слишком морально тяжело работать в центре, несмотря на высокую оплату труда и элитарность места по сравнению с прочими медицинскими учреждениями. У доктора Кея день за днём не находилось повода для хорошего настроения, Том Каулиц снова встал у них всех костью поперёк горла. Для пятидесятишестилетнего доктора Том был мальчишкой, и этот мальчишка, казалось, в одиночку может разрушить их учреждение с многолетней репутацией места, где исправляют неисправимых, об него обламывались лучшие специалисты. Доктор Кей с тоской вспоминал Шулеймана, на которого когда-то смотрел со снисходительностью, не веря, что он на что-то способен, но который сотворил чудо. Но Шулейман был недоступен, звонить ему во второй раз никто бы не решился. Это какой-то сюрреализм. Вчера был знаменитым и популярным фотографом, был на той ступени, где располагается цель, и до цели оставалось полшага. А сегодня он под следствием, сегодня он заперт в больничных стенах, где скоп медиком доказывает его вменяемость/невменяемость. Через месяц в клинике Том перестал верить, что это закончится быстро. Впереди была лишь неопределённость. Как быстро и кардинально может поменяться жизнь. Одним ударом – двумя ударами. Два месяца просто выпали из жизни. Том был отрезан от мира. Все модные события, в которых должен был принимать участие, прошли без него. А конца не видно, скоро весна. Том заученно отвечал на вопросы. Задумывался о том, чтобы подыграть, притвориться Джерри. Но отказался от этой затеи, потому что с законом всё понятнее, чем с лечением. Его могут и не посадить, а в клинике можно застрять на годы, ему ли не знать, особенно если вылечить тебя невозможно, поскольку в настоящий момент ты не болеешь. Каждый день Том просил: «Джерри, не приходи». Не спасай, не записывай на мой счёт поражение. Выдержит, разберётся как-нибудь. Он ещё не сдался, не сломался. А подчас руки дрожат и в груди сжимается от страха перед неизвестностью просто так. Один амбициозный доктор решил пойти нестандартным путём: взял за основу, что сейчас активна альтер-личность, и хотел прибегнуть к гипнозу, чтобы разбудить личность истинную. От этой новости Том впал в холодящий ужас. - Я не дам согласия на гипнотерапию, - сказал Том, взведённой пружиной сидя напротив обаятельного тридцатилетнего доктора, чей белый халат красиво контрастировал с загаром и чёрным цветом волос. - Почему? – удивился доктор. – Это совершенно безопасная и действенная практика. - Я знаю, что такое гипноз, знаком с ним. Я категорически возражаю против его применения. - Том. Доктор подошёл близко, а Том отклонился, вжался спиной в спинку стула, прожигая молодого мужчину жёстким, напряжённым до предела взглядом. - Если вы ко мне притронетесь, я закричу, - чётко произнёс Том. Психиатр поднял руки, отошёл, сел, положив ногу на ногу и скрестив руки на груди. - Том, вы чего-то боитесь? - Я опасаюсь, - поправил доктора Том. – У вас нет принципов гуманизма, работникам центра они не положены, и вы можете попытаться заставить меня пройти сеанс гипноза. Но знайте, доктор – я этого не позволю. Мы не в центре, я не нахожусь на принудительном лечении и знаю свои права. В сложившихся обстоятельствах Том боялся гипноза до оторопи. Боялся, что гипнотерапия, как это было в центре, снова что-то раскопает в нём, сломает, и ему вновь потребуются годы на восстановление. Этот страх и зависшая над головой перспектива его исполнения доводили до страшного нервного перенапряжения, до слёз в подушку в попытке психики сбросить давление, когда никто не видел. Хитрый доктор изгалялся так и этак, уламывая пациента Каулица на хотя бы один сеанс гипноза, но Том стоял намертво на своём «Нет». Ввести человека в состояние гипноза против его воли невозможно, а тяжёлыми препаратами, погружающими в транс, которыми в центре травили Джерри, доктор на выезде и никто в английской клинике не располагал. И никто не мог их запросить, потому что Том всё верно сказал – он не на принудительном лечении, какие-либо медицинские манипуляции против его воли будут врачебным преступлением, на которое никто не пойдёт. Том сумел отбиться от гипнотерапии. Амбициозный доктор вернулся во Францию ни с чем. Почти. Категорический отказ пройти гипнотерапию придал основание подозрению врачей, что Том (или не Том) что-то скрывает. То было в начале второго месяца заточения в клинике. За Тома взялись в два раза усерднее, искали признаки расстройства, признаки Джерри. Опросы, тесты, аппаратная диагностика. Том без возражений участвовал во всём, потому что препятствование всякой диагностике ничего не даст, кроме затягивания процесса исследования его состояния. Чем раньше медики сделают всё возможное, тем скорее он отсюда выйдет. Правда на его стороне, рано или поздно доктора поймут, что он здоров. А если сделают иной вывод… Тогда принудительное лечение на неопределённый срок, возвращение в центр. Цикл жизни замкнулся, пришёл к тому, с чего всё началось. Он снова в медицинском учреждении, откуда не может выйти по собственной воле, по обвинению в преступлении, которого не совершал. Только Оскара рядом нет. Десять лет спустя. Каждый умелый вопрос очередного доктора направлен на взлом мозга. Иногда после таких бесед болела измученная голова. Весь был измучен происходящим, существованием в отрыве от мира, превратившимся в день сурка. Том непроизвольно вспоминал, как Оскар его учил – как обмануть других докторов и заставить поверить, что он выздоровел. Какие ответы на вопросы давать, как держаться, как вести себя на аппаратном исследовании активности мозга (даже технику можно обмануть). В том не было необходимости, но Том прибегал к некоторым уловкам, чтобы улучшить свои результаты. Прибегал и вспоминал. Вспоминал и мысленно говорил «спасибо». Спасибо Оскару за науку и спасибо за то время, когда он его учил, когда был рядом, единственный, кто смог его приручить. Том жил как верхом на взведённой бомбе, которая в любой момент может сдетонировать – если кто-то из медиков или полицейских вынесет за пределы работы его правду, которую теперь знает так много людей. Если конфиденциальная информация выйдет из этих стен, произойдёт взрыв, по сравнению с которым померкнут все сенсации, все скандалы, что когда-либо случались в его жизни. Никто не захочет иметь дело с психически больным убийцей, это будет крах всего без возможности восстановления. Одно лишь психическое расстройство не приговор, особенные люди наоборот вызывают интерес. Но другое дело – убийства. Никто не захочет сотрудничать с убийцей, и ни одного человека из тех, что от него отвернутся, нельзя будет упрекнуть за естественный страх, рождающий избегание. Том и сам не захотел бы. Каждый день похож на предыдущий. Каждый день напряжение, страхи, неизвестность и общение с докторами. Страх переключения, которое будет означать, что он не справился; страх из-за того, что просто не знает, что будет дальше. Том лежал на кровати, подперев голову рукой, и смотрел в окно, за которым серое небо. С развода прошёл год, из которого два месяца попросту потерял. Год. Колоссальный временной отрезок, когда речь идёт о разлуке. Когда проходит столько времени, начинают смазываться черты, забываются прикосновения и детали. Прошлое кажется далёким и немного нереальным, истончается его связь с настоящим, с тобой настоящим, потому что прошлое застыло во времени, а ты идёшь дальше. Сколько ещё? Том снова задавался временными вопросами, но теперь они звучали не «когда мы встретимся?», а «когда я смогу выбраться из этой истории?». Наконец, доктора единогласно заключили – здоров. Тома вернули полиции и позволили вернуться домой. Дело передали в суд. Суд хотел приговорить Тома к условному сроку и штрафу, поскольку ущерб здоровью пострадавшего не был причинён, его травма расценивалась законом как причинение физического вреда лёгкой степени. И ранее Том не привлекался – то, что он привлекался и отбывал наказание в виде принудительного лечения учитывать в текущем деле не могли, так как прошлые его преступления были совершены в доказанном состоянии психического нездоровья. Но кое-то всплыло. В некоторых странах Европы по-прежнему существует уголовное преследование за инцест. Среди таких стран Италия, в которой, надо отметить, наказание за связь с родственником предусмотрена только «в случае публичного скандала». Размещённая в сети фотография – достояние общественности, факт публичности неоспорим. Том находился на территории Италии, когда опубликовал фото их с Оили поцелуя. На волне того, что весь мир обсуждал громкое преступление Тома, Италия тоже сочла нужным возмутиться, заявить о том, что мистер Каулиц попрал моральные нормы, принятые в их стране, и потребовать восстановления справедливости. Суд перенесли. Том хлопнул ладонь на лицо, когда услышал, в чём его обвиняют (и, судя по всему, Италия жаждет крови). Это полный провал. Как могло невинное фото почти годовой давности всплыть именно в этот момент и аукнуться таким образом? Ему дали совет, что в сложившейся ситуации звучал как насмешка: «Во избежание недоразумений в следующий раз ознакомьтесь с законодательством страны, на территории которой находитесь». Следователь, не успевший толком порадоваться, что затянувшееся дело Каулица наконец-то подошло к завершению, связывался с итальянскими коллегами для уточнения деталей. Итальянцы в самом деле были настроены решительно, но выдавать им Тома представители английской полиции отказались, аргументировав это тем, что нападение на человека, совершённое на их территории, более серьёзное преступление, чем инцестуозный эпизод с недоказанной сексуальной связью. Том и не знал, что его так ненавидят в Италии. Его и не ненавидели, но катился запущенный Риттером снежный ком. Назначили новую дату слушания дела, двадцать четвёртое марта. За совокупность преступлений, совершённых на территории двух государств, Тома приговорили к исправительным работам на срок один год. Том выслушивал решение суда с равнодушным лицом. У него уже не осталось сил на удивление и хотя бы душевное сопротивление. Его лимит шока исчерпался в минус. Судья ударила молотком, заседание окончено, все свободны, кроме осуждённого. Итальянцы остались недовольны несущественным, по их мнению, наказанием за двойное преступление, но английская сторона ответила категорично: если вы требуете справедливого, по вашему мнению, наказания мистеру Каулицу, дождитесь истечения вынесенного нами приговора и займитесь им самостоятельно. После вынесения приговора, который в красках осветили в прессе, на Тома обрушились звонки и сообщения. Все отказывались от сотрудничества с ним, в одностороннем порядке разрывали заключённые контракты. В модном мире появилась новая мейнстримная мода – демонстративно отказаться от работы с оступившимся и осуждённым по закону Томом, чтобы показать свою добропорядочность. Томас, полгода назад выказывающий восхищение работой Тома, снова посвятил ему пост, в котором говорилось: «Я был впечатлён творением Тома Каулица и купил его, так как думал, что он хорошо понимает, что делает, хорошо понимает тему вынужденного затворничества. Но, кажется, есть большая разница между больным человеком и человеком, которого сделали больным обстоятельства. Я разочарован его поступком и не знаю, как смогу спокойно смотреть на фотографию его авторства». Прочитав это послание не ему, а всему миру, Том чувствовал себя опомоенным, очень грустным. Как мало нужно, чтобы тебя отменили. Даже Себастьян де Грооте и Эстелла С. в его лице разорвали деловые отношения с Томом. Сначала Себастьян хотел проигнорировать всеобщее ополчение, громкое дело не сделало его отношение к Тому хуже, но всё-таки прогнулся под большинство. Уже неважно, что сделал Том, важно – бойкотировать его. Тот, кто пойдёт против большинства, тоже попадёт в немилость, что поставит под удар бизнес. Ничего личного, исключительно соображения собственной материальной безопасности, далеко не каждый, кто показательно отказывался от сотрудничества с Томом, на самом деле имел что-то против него. Как бы ни хотел, Себастьян тоже не смог пойти своей дорогой. В своём сегменте он далеко не последний человек, богатый, уважаемый, но он не Шулейман, который может себе позволить послать весь мир на три развесёлые буквы. Во время личного звонка Тому Себастьян сказал, что в будущем они обязательно возобновят сотрудничество, если Том того захочет. А Тому было не легче от обещания, что в будущем что-то будет, ему сейчас нужна поддержка. Потерянный, попросту разбитый происходящим, Том позвонил Карлосу. - Я не понимаю, что происходит, - говорил он, травясь растерянностью. – Все отказываются от сотрудничества со мной. Все. - Радость моя, понимаешь, есть определённый тип «плохих парней» и «плохих девочек», которым скандалы только на пользу, такая у них репутация, такой образ. Но ты не из их числа, - аккуратно объяснял Монти, в голосе его слышалась жалость. – Твоё дело выстрелило, поэтому такая реакция. Отказываться от тебя стало своего рода обязательным условием, если кто-то его не выполнит, у него будут проблемы. Ты ведь знаешь о культуре отмены, сейчас это происходит с тобой, не потому, что ты совершил что-то по-настоящему ужасное, а потому, что так сложилось. - Я не совершал преступление. Меня осудили по ложной версии. Карлос, хоть ты мне веришь? - Верю. Том опустил глаза, упёр телефон верхней гранью в висок, спросил тихо: - Что мне делать? - Ждать. Больше ничего посоветовать не могу. Когда уляжется скандал, ты сможешь увидеть объективную картину, на каком ты свете, и что-то предпринимать. Подушечками пальцев Том растёр под глазами беззвучно потёкшие слёзы. Так горько, так страшно, несправедливо до скребущего кома в горле и желания кричать. Всё, чего он добился за год, прилагая огромные усилия, отдавая всего себя, рухнуло.