freak show.

Хонджун ласково перебирает неестественно мягкие, облачные волосы Сонхва, пока тот, уже рухнув на колени и вогнав шипы болезненных цветов глубоко под коленные чашечки, тянется к нему отчаянно, судорожно, смотрит глазами слёзно-любовными. Запястья скованы жестокими (как любое существо в этом месте) цепями, чтобы не причинил вреда своему хозяину. Хотя он не сделал бы ничего, если бы Хонджун ему не сказал. Он тут единственный привязанный. – Я ведь монстр, да? Правда монстр? – у него голос мертвеца, глухой, хриплый, слабый. Горло почти что вырвали когда-то давно, – Скажи мне, кто я? Творение Дьявола? Он умоляет. Почти в конвульсиях бьётся от ярой ненависти к себе и своему существованию. Ненавидит так, что не щадит кожи, срывая иногда цветы до шрамов и вонзая шипы глубже нарочно. Истекает кровью, но жив каждый раз. Им легко пользоваться, потому что он всегда сделает всё, что скажет ему Хонджун. Неуправляемым он становится, когда спотыкается о провалы в собственном сознании. Провалы здравомыслия. Оно появляется в голове внезапно, по венам разливается слезами и истерикой вылезает наружу. Тогда страдают все, потому что невыносимо видеть, как Сонхва мучается. Его все любят, что уж там. У него чувства сильные, выражены красочнее, чем у других здесь. И эти чувства вместе с противоречащим внутривенным здравомыслием делают его сильнее других похожим на человека. Возможно, даже излишне. – Моё счастье, нет, – голос хозяина мягкий и любимый, – Ты – красота. Моё творение. Хонджун имеет в виду каждое слово, он точно думает, о чём говорит. И говорит совершенно искренне (прекрасно зная, что совершенства у Сонхва ни в единой клеточке нет; а всё, что идеально – скучно). Так контрастно смотрит в страдальческое лицо цветочного создания своими зрачками широкими и нежными. Давит большим пальцем на колючку, пока кровь по ней не течёт, а потом разукрашивает красным бледные губы своего самого удачного (среди десятков других) эксперимента. Царапает ногтями ключицу, собирая капли, как ягодки, в ямке рядом с косточкой. Вопьётся когда-нибудь позже целебным поцелуем и скажет, что любит. Сонхва не нравится вкус крови, но к Хонджуну это не относится. Ради него… Сонхва всхлипывает от боли душевной и телесной, и Хонджун собирает его слёзы губами, мажет мягко по щекам и впитывает треснувшей, слегка кровоточащей коркой, прежде чем за цепи его бедное существо уводят под конус. Сонхва страдает, запястья от металла чешутся, в кровь стираются и воспламеняются, а искусственное сердце рвётся на лоскуты при виде Хонджуна под кайфом. … всё что угодно. – Добро пожаловать на наше фрик-шоу! Познакомьтесь с моими монстрами, – Сонхва услышит его в последний раз сегодня, когда он на единственную минуту объявится в зале, приветствуя своим невыносимо пьяным, тошнотворно торжественным тоном прибывших гостей (для него каждый гость – самый желанный, золото, необычайная важность). А скрывшись за занавесом, даже не дойдёт до своего кресла. Обрушится где-то рядом в беспамятстве, вдыхая пыльный пол. От передозировки. В агонии исказятся даже его шрамы – вырезанная улыбка – и сказочно доброе сердце, испорченное гнилью порошка и расстройств. В свои отвратные образы вживаются всякие странности. Это те самые десятки экспериментов всего лишь одного безумца, а их изучают, словно самые ценные экспонаты из галереи, из невероятно дорогой коллекции. Это всего лишь уродцы, а какие-то богатые люди с телохранителями и связями рассматривают их с извращённым интересом и неописуемым удовольствием. Играют ценителей, не смысля ничего в боли и искусстве. На минуту в воздухе виснет тишина на ниточках, когда где-то в большом зале раздаётся выстрел и ударяется о стены эхом. Но это не страшно, это просто Уён – кукольное существо – прострелил бедро Юнхо. Развлекается, потому что смеётся высоко и зловеще, по-ведьмински. Револьвер украл у хозяина. Рана на мертвенно бледной коже затягивается ровно за секунды, но из призрачных глаз всё равно мокрыми слезами бежит страх. Юнхо просто боится боли, а Уён просто злой. Говор приходит снова, как только на Юнхо зарисовывается последний отпечаток патрона. А Ёсан не любит, когда шумно. Забивается в угол своей родной клетки и скалится, показывая острые звериные зубы. Клетка – его дом, потому что зверей в них и держат. Ему нельзя ничего сказать, как Сонхва, он опасный. В него тыкают пальцем, обсуждают, пытаются сказать что-то ему самому. Он, игнорируя прутья и синяки, которые они оставляют на теле, бросается с проклятиями. Особо смелые рассматривают его почти вплотную и рискуют – заикаются о повязке на глазах. О своих жалких догадках, зачем она ему. – Такой образ, – это злит его, ведь повязка ему правда лишь для красоты. Но в отличие от доводов, он даже без неё ничего не видит. Потому что у него нет глаз. Он слышит ненавистный, такой противный низкий смех. Голову не поворачивает, лишь грубо рычит неразборчивые ругательства, почти что выплёвывая из горла комки слюней и ярости, чуть ли не ломая зубы о солёные железки. Вот – воплощение смертного греха. На радость тому самому Дьяволу. Приходит момент, когда в голове щёлкает даже у Юнхо – самого тихого и меланхоличного эксперимента на планете. Он всегда сидит по укромным местам, поджимая к себе коленки и вглядываясь туманными глазами в лица извращенцев. У него до странного и уродливого (Хонджун сказал бы «красивого») длинные и худые конечности, и только он может дотянуться до щитка. Дёргает за ручку даже немного слишком резко, когда слышит с другого конца зала какое-то громкое оскорбление в сторону Сонхва от кого-то из пришедших – накипело. Гробовое молчание приходит с темнотой и сжимает стены конуса. Оно душит, давит на грудь и переносит сердцебиение в уши. Так происходит у каждого гостя – теперь жертвы. Простых людей легко заставить что-то не понимать. О существовании материального даёт знать ядовитая ведьминская усмешка прямо в ухо толстому мужчине в бежевом костюме. Лишь зубы сверкнули над плечом старого и развратного, а потом щелчок винтовки разрезал толщу беззвучия. Громкая паника осознала своё место среди людей лишь тогда, когда Уён, и на долю мгновения не задумавшись, отдавил массивным каблуком ногу незнакомцу. Ему и не надо ничего знать, чтобы наслаждаться гримасами страха. Пока большая туша мужчины падает на пол, и пуговицы на пиджаке отрываются, пока он пытается схватиться за воздух, Уён лишь наступает ему на горло. Давка начинается у закрытого выхода, когда он стреляет в упор в красный лоб. Хорошая мишень для его причудливых игр с оружием. Он искренне любит страх в чужих глазах. Замок с клетки слетает и разбивается о пол, Сонхва своими цепями с запястий уже передавливает кому-то сонную артерию. Слепой Ёсан, обладая крайне острым обонянием и чувствуя едкий запах смерти, кидается на кого угодно (не важно, тот это человек, что так нагло смеялся над его повязкой, или нет), выгрызает глотки, когтями вспарывает кожу и выдирает внутренности. Слышит хрипы, стоны, мольбы, ни на что не ведётся, руководствуется только своими инстинктами хищника. Он не видит, но никогда не перепутает, в какой руке у него чужое сердце, а в какой – желудок. Относительно добрый Юнхо давится кровью из носа, поэтому терпеть не может, прячется за дверью кабинета полумёртвого Хонджуна. Сонхва вскрывает людям вены и запускает вместо них стебли с шипами, прямо как у него самого. Он оттаптывает головы, ломает кости, выкалывает глаза, царапает шеи, но брезгует эту кровь слизывать, как делает Ёсан, ему не нравится вкус. Только Хонджун – исключение. Он вдавливает кого-то затылком в землю и открывает челюсть до хруста. У самого вены на лбу вздуваются и капилляры в глазах лопаются, он тоже злится на них. Потому что они – не эксперименты, и над ними не издеваются, потому что они нормальные. А Сонхва с остальными – творения безумца, уродцы, с которыми даже случайным попавшимся за какую-то цифру позволено почти всё. Хонджун же свои шоу не контролирует, он идёт отдыхать рядом с креслом. Уён – фанат огнестрела и развратно неправильного пользования им. Сонхва с Ёсаном убивают грязно, и ему это отвратительно, он фыркает с презрением и сплёвывает. Трещит кукольными пальцами, не настоящими, и скрипит ржавыми суставами-шарнирами (он управляет тем, чего не должен чувствовать; смесь живого и сверхинтеллекта, но он далеко не человек, а то, что разрушило бы мир, если бы его не сдерживали стены родного конуса). Метко стреляет кому-то в мозг, кому-то в позвоночник, кому-то в печень. Беспорядочно, но главное – смертельно. И он хотя бы не притрагивается к этой мерзости руками. Тревожные крики ощущаются прохладным дуновением на оставшихся участках кожи, так приятно после тех секунд безмолвия, что длились, казалось, целую вечность. Уён не любит тишину, поэтому всегда нарушает её первым. Но хороша мирная тишина, её нарушать не хочется. Десятки творений пропитали красным тяжёлый занавес. С него капает. Оно зловонными реками течёт повсюду, по клеткам и трибунам прямо из вырванных артерий. Оно вязкое, тёмное и пульсирующее, на самом деле мерзкое, разное, смешанное. Всё порочное и извращённое. Сонхва только что пришёл в себя в остывшей луже из чужого сердца, впитавшейся в его оборванный чьими-то руками бедный свитерок. Оно плывёт по плечам и шее, добавляет ещё своя боль от цветов как неотъемлемой части его собственной сути. Больной, полуживой настолько же, как и у каждого. В руке у него само сердце, тоже уже холодное. Он морщится, вспоминая гнев, и швыряет его к остальным. Хотя они просто разбросаны по всему вокруг. Ёсан когтистыми руками распутывает его слипшиеся из-за крови прядки и напевает еле слышно никому не знакомые мелодии. Уён оттирает с пластиковых лодыжек остатки грязного, боясь, что оно может впитаться, Юнхо грустит неподалёку, не знает, куда положить свои большие руки, чтобы было удобно. Хонджун каким-то образом жив. Почему-то. Им осталось сжечь шатёр, выветрить гнилую вонь из носа. Убрать всё не получится до самого перерождения. Возможно ли, что Хонджун придумает способ оживлять своих монстров раз за разом? Вряд ли в этом есть смысл – шансов стать лучше у них не было с самого начала. Хуже они уже не станут.