Rouge [Красный]

Взгляд Сукуны буквально притягивает макушка пацана, стоящего у бара, в компании других подростков. Удивительно, как их вообще сюда пустили, но, наверное, этим недавним школьникам всё же есть по восемнадцать лет. Горластая девица с замашками несостоявшейся звезды, чернявый смазливый азиат с вечно-недовольным выражением морды… и третий — тот кто и привлёк Сукуну совсем не типичным для Японии цветом волос. Хотя, на самом деле этническим разнообразием Рëмена не удивить, но нежный персиковый оттенок чужой шевелюры слишком сильно похож на цвет волос самого Сукуны. Он много лет не видел такого цвета. С тех самых пор, как его младший брат-близнец умер. А этот шкет даже на лицо похож — молодой, скуластый, с острым подбородком и широкой улыбкой. Взгляд невольно опускается ниже. Ищет отличия и соответствия. Осматривает. Ощупывает. Жилистый, подтянутый, худой, с тонкими голенями, видимыми в зазор между джинсами и кроссовками. Запястья с выпирающими пястными косточками, острый угол кадыка, длинная и изящная шея. Мозг отказывается признавать отличия, цепляется за то, что видит, дорисовывает давным-давно смазанные картины прошлого новыми красками, кричит «похож-похож-похож». И плевать, что брату было бы сейчас, как и Сукуне, — сорок, — плевать, что он не выглядел бы сейчас точно так же, как незадолго до своей смерти. В горле пересыхает, в брюках всё стоит колом. Рëмен похож на почуявшего дичь хищника. Опрокидывает в себя остатки виски из рокса, разгрызает не растаявший кубик льда, наливает ещё и смотрит-смотрит-смотрит так, что пацан чувствует, оборачивает ровно в нужную сторону, в тот тёмный угол клуба, где Сукуна обычно предпочитает сидеть один на один со своей выпивкой. Местные уже знают, чего примерно от него ждать и не рискуют подходить без приглашения — даже официантки огибают это местечко по широкой дуге. Дрессированные. Рёмен демонстративно приподнимает рокс, не отрывая от мальчишки взгляда, отпивает, не позволяя разорвать зрительного контакта и чужие щеки, итак порозовевшие от атмосферы и от выпивки, вспыхивают маковым цветом. Пацан что-то говорит друзьям, пробирается через толпу со своим собственным стаканом в котором плещется многослойная разноцветная бурда и несколько ярких цветных зонтиков. Даже выпивка у него бабская, но Рёмен отмечает это лишь краем своего сознания, в то время как остальное внимание направлено на лицо приближающегося мальчишки, становящегося тем растерянней, чем ближе он подходит. Ну, да, не каждый день в Японии увидишь человека двухметрового роста, чей сжатый кулак размером ровно с твою голову. И рокс в такой руке выглядит совсем игрушечным, а бутылка виски явно не способна заставить кого-то с подобной массой тела даже захмелеть, не то что опьянеть. — Привет… Пацан замирает у края кожаного дивана, не пряча ни своей растерянности… ни своего любопытства, пополам с интересом. Рёмен его на вкус чует, выцепляя из какофонии царящих в клубе ароматов. Где-то на периферии зрения замирает одна из официанток, кажется, борется с желанием уволочь мальчишку как можно дальше, пока ему не скрутили голову за наглость… но Сукуна приглашающе хлопает по дивану рядом с собой. Сейчас его паскудный характер свернулся ядовитым клубком змей где-то подальше, чтобы подманить ничего не подозревающую жертву ближе. Мальчишка тут же сияет широкой улыбкой и забирается за столик. У него ярко-желтая толстовка, оттеняющая розовые волосы и загорелую кожу, а ещё, — несмотря на свой дешёвый вид, — прекрасно подходящая к светло-карим, почти золотым глазам. — У нас волосы одинакового цвета, вау! Ну, да, сложно не заметить. Вблизи от пацана пахнет сладким ликёром, он жадно отпивает ещё глоток своего коктейля, отчего острый угол кадыка движется под гладкой кожей так, что хочется оставить там чёрный след зубов, вырывая из обветренных губ крик. — И часто ты подсаживаешься к мужчинам в клубах? Сукуна сам отпивает виски, наблюдая за тем как мальчишка смущается, как пытается подобрать ответ и прячется за бокалом. Чтобы поощрить пацана и завязать какой-никакой разговор, Рёмен кладёт руку на спинку дивана — ровно за чужими плечами, давая прочувствовать своё расположение и интерес. На самом деле вряд ли этот шкет сможет его чем-то заинтересовать или удивить, но и тащить в постель сопротивляющуюся жертву не особо интересно. Куда забавней, когда сами прыгнувшие в его постель «добровольные» партнёры осознают в какую передрягу попали… слишком поздно осознают. — Да я вообще впервые в таком месте. Мы выпускной отмечаем. Мальчишку обдаёт жаром и Сукуна знает, что идущий от него запах перебьёт все остальные — мускус, дорогой табак, благовония. Пацан явно ощущает, невольно-инстинктивно тянется ближе, глубоко втягивает воздух и зрачки расширяются, как он дозы лёгкого наркотика. — Хочешь отметить так, чтобы потом никогда не забывать? Со спинки дивана рука Сукуны плавно переползает на чужое плечо, охватывая его всё, заставляя мальчишку покраснеть сильней — так, что даже уши вспыхивают. — Это… предложение? Прямолинейный, хоть и, кажется не особо далёкий. Кэндзяку бы на такое не купился. Сукуна усмехается шире, выбрасывая из головы эту мысль. Его брата и в клуб бы никто не затащил, этого тихоню-лиса, предпочитающего вертеть всеми из тени. Только вот Кэндзяку много лет как нет и Сукуне кажется, будто в том месте где когда-то они с братом были единым целым, теперь не заживающий, вечно саднящий рубец. Если этот мальчишка сможет стать обезболивающим хотя бы на пару ночей, пока не сбежит с воплями — отчего бы и нет? А может… и не отпускать? Уютный подвал под домом Сукуны, со всеми удобствами — тоже крайне интересный вариант. — Это предложение. Надо видеть, как у пацана вспыхивают глаза, от ответа не менее прямолинейного, чем был вопрос. Хотя другой вопрос — решился бы он, не будь уже достаточно пьян? Но координация движений ещё при мальчишке, разве что скулы полыхают. — Меня зовут Юджи. Он снова прячется за бокалом, в пару глотков допивает свою бурду, при этом явно не имея сил отвести взгляда от татуированного лица Сукуны, рассматривая теперь в разы более жадно и откровенно. — Сукуна. Если хочешь — можешь потрогать. Даже якудза не наносят рисунки на лицо, предпочитая татуировать тела, которые легко скрыть под одеждой. Но Рёмен Сукуна к якудза не относится. Он гораздо страшнее. Отставив рокс, Сукуна делает знак пробегающей мимо официантке приблизиться. — Колу и лёд. Обычно Рёмен пьёт не разбавленный, но… Освободившейся рукой мужчина перехватывает мальчишку и перетягивает себе на колени. Словно игрушечный, что уж тут — если бы они стояли рядом, то Юджи максимум доставал бы Сукуне до основания рёбер. Пахнет вблизи ещё лучше — чистой кожей, чуть-чуть дезодорантом, сладким ликёром и терпким, — правильным, — мускусом, а не удушающим парфюмом, как большинство парней в этом месте. Пока испуганная официантка бежит за заказом, мальчишка уже протягивает руку и, не отводя откровенно-завороженного взгляда, прослеживает кончиками пальцев ломанные резкие линии, идущие вдоль чужих щёк, под глазами, по лбу и подбородку. Прикосновения тоже приятные и правильные — у Юджи мозолистые и крепкие пальцы, он надавливает, но не пережимает, наглый и осторожный одновременно, будто ему позволили потрогать морду тигра. Пацана прерывает возвращение официантки. Она быстро сгружает на стол ведёрко со льдом, забирая предыдущее, уже пустое, оставляет колу в высокой стеклянной бутылке и, метнув заполошенный, почти напуганный взгляд на Юджи, буквально растворяется в толпе. Одна часть колы, две части виски, пара кусков льда. — Держи. Сукуна передаёт тяжёлый рокс в руки Юджи. — О… это… — Это явно получше того, что ты пил. Рёмен специально разбавил горечь благородного напитка приторной сладостью, чтобы недавнему ребёнку точно понравилось. Но всё равно для пацана оказалось крепковато — он жадно хапнул сразу целый глоток, переменился в лице, судорожно проглотил и задышал ртом, вызывав у Сукуны короткий смешок. На вкус Юджи оказался как тот самый виски с колой — крепкий, чуть сладкий, выдержанный. Но только на вкус, целоваться мальчишка откровенно не умел, не зная куда девать нос… и все же не отстраняясь, когда его поцеловали. Любопытный — тут же полез своим языком в чужой рот, сталкиваясь с языком Сукуны, который прихватил кончик и начал посасывать, заодно чуть поворачивая голову и показывая, как именно будет удобнее соприкасаться. Нежности, однако, в этом не было ни капли — Сукуна просто пожирал, жадно утоляя свой голод, прикусывая губы пацана до тех пор, пока не услышал болезненные стоны и пока к привкусу виски внутри чужой гладкой слизистой не прибавился привкус крови. Он отрывается лишь для того, чтобы обхватить рокс в чужих руках своей ладонью и заставить Юджи выпить ещё глоток. В трезвом состоянии то, что ему предстоит парень вряд ли перетерпит. — Вкусно? — Очень, — у Юджи на губах набухают ярко-алые даже в полумраке капли, которые Сукуна слизывает, как животное, прежде чем снова вливает в мальчишку виски. И снова, и снова, и снова — пока рокс не пустеет, а пацан не расслабляется окончательно, позволяя притрагиваться к себе везде где только можно, не смотря на беснующуюся вокруг под музыку толпу. Сукуна забирается под цыплячьи-желтую толстовку, с удовольствием оглаживает проработанный пресс, оттягивает ремень на джинсах, расстёгивая его и ничуть не смущаясь гладит выпирающий бугор под тонкой тканью хлопкового белья, пока Юджи тяжело дышит и ёрзает. На что собственный член Сукуны, итак уже стоящий колом, реагирует крайне положительно, упираясь в подтянутую тугую задницу через все слои ткани. — У меня номер на втором этаже. — Я не дойду… — Не проблема. Ухмыльнувшись, Сукуна поднимает тело подростка на руки. Юджи действительно походит на кукольного — лёгкий, одни мышцы и птичьи кости, особенно в сравнении с Рёменом. Охрана молча расступается, пропуская Сукуну в неприметный коридор в углу зала, куда имеют доступ лишь владельцы апартаментов несколькими этажами выше. В глазах выдрессированных мужчин, одетых в чёрные костюмы, не мелькает ни сострадания, ни тревоги при виде того, как один из постоянных и довольно печально известных клиентов тащит с собой даже не думающего сопротивляться мальчишку, едва-едва отпраздновавшего совершеннолетие. Хорошо, если отпраздновавшего, ведь вполне возможно кто-то просто подделал документы… но Сукуну данный факт не волнует. О законности должен был думать хозяин клуба, пустивший пацана и его друзей сюда, а также секьюрити на фейс-контроле. У Рёмена очень тёмная комната, все освещение которой, при условии включения, окажется направлено на постель. На прикроватной тумбочке деревянная подставка под благовония и тончайшая плёнка пепла, от уже прогоревших палочек. Полка в изголовье пуста, если не считать портсигара с сигариллами, зажигалки и тускло поблёскивающих очков для чтения. Зато никаких шёлковый простыней, лишь удобный хорошо обработанный хлопок, в объятия которого он опускает свою добычу на сегодняшнюю ночь, не забыв стянуть с Юджи кроссовки и носки. Пацан достаточно налакался, чтобы расслабиться, но недостаточно, чтобы уснуть или потерять сознание. Вертит головой из стороны в сторону, по-прежнему любопытный и возбуждённый одновременно. … пока его взгляд не останавливается на Сукуне, стягивающем жилетку и рубашку. Из-под белой ткани открывается гладкая кожа, с застарелыми, плотными рубцами и чернильно-черными геометрическими татуировками — пацан буквально глаз оторвать не может, явно имея желание потрогать и эти рисунки. — Ты планируешь раздеваться или мне самому тебя раздеть? Теперь Сукуна и сам забирается на постель, все ещё в брюках, но расстегнув пуговицу на поясе, а также раскрыв ширинку, чтобы не сильно передавливало. Было бы забавно приказать Юджи раздеваться, но опыта у мальчишки явно ноль в периоде, ещё испугается раньше времени. Не дожидаясь ответа, Рёмен сам поддевает чужую толстовку, вместе с футболкой под ней и тянет наверх, помогая пацану выпутаться из лишней ткани. Под своими мешковатыми шмотками Юджи выглядит ещё лучше, чем на ощупь — подтянутый, худощавый, но плотный в предплечьях и груди, с явным намёком, что из него вырастет не жеманный щуплый пидорас, а крепкий красивый мужчина. Вот только… Сукуна отстраняется от жмущегося к подушкам пацана, тянется к пульту управления и включает свет. Юджи щурится, закрывает глаза ладонью. У него от предплечья к плечу глубокие линии шрамов — гладкие линии насечкой, какие не получишь ни в драке, ни в перестрелке, ни на ринге, ни даже в больнице. Причём насечка на обеих руках, вплоть до той самой линии которая может быть видна в вырезе толстовки. Несколько рубцов совсем свежие, воспалённые, ярко-красные. Сукуна перехватывает чужую руку, оттягивая на себя, сжимает пальцами края, и тонкая новая кожица лопается, выпуская наружу пятна крови. Не бритва даже. — Нож? Пацан вздрагивает, пытается вытянуть руку обратно, но из хватки Сукуны этой куколке не выбраться, пока Рёмен сам не захочет отпустить. — Я задал вопрос, — удобнее перехватив чужое запястье, Сукуна легко выворачивает его, заставляя Юджи откинуться на подушки и взвыть от боли, тут же перекручиваясь на бок, лишь бы хоть чуть-чуть снизить интенсивность ощущений. Только вот чужой взгляд… — Тебе нравится. Не вопрос. Утверждение. Зрачки Юджи теперь точно расширены, как под кайфом, а на лице такое потерянное выражение, будто Сукуна не руку ему вывернул, а хорошенько отдрочил, впрочем, так и не подведя к краю. — Отвечай. Медленно… блядски-медленно он продолжает выворачивать чужую руку, зафиксировав Юджи меж своими коленями, не давая убежать от болевого синдрома, вырывая из мальчишки тихий жалобный скулёж. На шее у пацана начинает судорожно колотиться жилка, на висках выступают капли испарины. — Мне… нравится. Юджи зажмуривается, по щекам текут слезы, в штанах теперь стоит колом точно так же, как и у Сукуны. Мальчишка говорит сквозь скулёж и всхлипы, его тело пытается убежать, а его сознание, явно чем-то свёрнутое с нормальной колеи… наслаждается. Мгновение-другое и Сукуна медленно ослабляет хватку, наблюдая за тем, как пацан выгибается как жадно хватает ртом воздух, бессмысленно смотря в яркие лампы на потолке над кроватью. Чуть не вытянутая из сустава рука ложится поверх одеяла и скребёт по нему кончиками коротких ногтей, когда кровообращение медленно восстанавливается. Сукуна не повредил — он прекрасно знает пределы человеческого тела и лишь подвёл к краю, за которым боль превращается в травму, но не пересёк ее. — Рассказывай. Не люблю, когда меня пытаются использовать втёмную. Обхватив пальцами чужое лицо так, что точно останутся синяки на челюсти, Рёмен вынуждает Юджи сфокусироваться, посмотреть на себя, понять суть обращённых к нему слов. — Р а с с к а з ы в а й. Мальчишка медленно подтягивает все ещё побаливающую руку к груди и, отталкиваясь пятками, садится между подушек, тяжело дыша, глядя на Сукуну загнанно и недоуменно. — Ты не просто так ко мне внизу подошёл. Хотел неприятностей? — … хотел, чтобы было больно. Бармен… предупреждал, что от тебя не уходят, а уползают. Пацан пытается отвести взгляд, но Сукуна резко хватает его за волосы, заставляя снова смотреть на себя. — Просто больно тебе могут сделать в любой пьяной драке. Говори конкретнее. Рёмен не отпускает, поворачивает чужую голову то в одну сторону, то в другую. — … секса я тоже хотел. На голой боли даже я долго не продержусь. — Значит, малолетний мазохист. И довольно опытный в плене нанесения ран самому себе. Вот только есть тот порог, который сам не перешагнешь. — Я не думал, что ты начнёшь задавать вопросы! Дёргается, скалит белоснежные зубы с острыми клыками, действительно пытается вывернуться из хватки Рёмена, но всё бесполезно. — По-твоему я тупой, чтобы вот такое пропустить? — Нет! … просто я думал, что ты уже достаточно выпил! — Хах. Сукуна встаёт, отпуская свою жертву и Юджи тут же съёживается, тянется за толстовкой. — Я не разрешал тебе одеваться. Его снова ловят за волосы и подтаскивают к краю постели. — Но… я думал… У Юджи снова слезы в уголках глаз, но Сукуне нравится, пока пацан не просит его отпустить и не кричит как съехавший. — Ты не умеешь думать. Просто делай что велено. Отойдя к бару, Сукуна наливает себе ещё чистого виски. Ему надо отвлечься, чтобы не выдрать эту гребаную любящую боль сучку прямо сейчас с минимальной подготовкой. Тогда дело действительно закончится криками и смертоубийством, а ломать игрушку, не поиграв с ней вдоволь… — Раздевайся. Снимай все. Сукуне даже не нужно смотреть — он слышит, как Юджи вначале замирает на постели, а затем комната наполняется шорохом быстро снимаемых шмоток. Когда Рёмен наконец оборачивается, пацан уже полностью раздет, как и было велено, разве что ноги сводит вместе слишком плотно. — С кем-то уже трахался? Вместо ответа мальчишка отрицательно мотает головой из стороны в сторону так, что кажется она [голова] вот-вот оторвётся. Вместе с роксом, Сукуна возвращается к постели, подходит вплотную. Ему самому виски разбавлять не требуется, поэтому в стеклянных стенках нет ни колы, ни льда теперь. — Плохая новость — то, что я могу в тебя вставить ни один человек без опыта и подготовки не выдержит. Хорошая новость — с тем «что» и «как» тебе нравится, ты вполне можешь получить своё удовольствие пополам с болью. Как и хотел. Поэтому, в твоих интересах быть послушным мальчиком, Юджи. — Настолько… большой? — пацан слегка меняется в лице, выглядит недоверчиво-искренним, что забавляет Сукуну все сильнее и сильнее. — А ты проверь. Ему нравится смотреть, как эти щеки окрашиваются румянцем. Светлокожий и рыжий, мальчишка краснеет ярко и сочно, да ещё и так часто, буквально от любого намёка. Но куда лучше то, что, не смотря на своё смущение он все же не сидит покорно, сложив лапки на коленях в ожидании. Тянется, осторожно касается подвздошных косточек Сукуны, вопросительно смотрит снизу-вверх и не получив отказа, приспускает вниз чужие брюки вместе с бельём. Щека пацана вспыхивают ещё сильнее, румянец ползёт на шею, до самой груди, горят даже уши, хорошо видные из-за короткой стрижки. То, что мальчишка видит — размером с его руку — от кулака и до локтя. Не член, а какое-то орудие пытки, с ярко-алой головкой, перевитый венами и с каплями предэкулянта, выступившими из уретры. У основания — два чёрных татуированных кольца, точно таких же, как на запястьях Рёмена, а от колец до самой головки с нижней стороны виднеются шарики пирсинга. Забавно что в глазах мальчики отражается паника пополам с восторгом. За это можно и поощрить. — Можешь облизать. Сукуна отпивает виски, смотрит сверху вниз. Он не торопится, наслаждается тем представлением, которое ему показывает этот пацан сегодня. Вся ночь ещё впереди, а если посадить мальчишку на цепь, то и гораздо больше времени, лишь бы не позвонили по срочным делам, отвлекая от новой игрушки, так похожей на давно утерянную драгоценность. Кэндзяку сейчас бы поджал губы, отвернулся, показывая всем своим видом, что не приемлет столь снисходительных приказов. Был бы прекрасный повод взять брата за волосы и втолкнуть свой член ему в глотку, пока уголки губ не порвутся, пока лицо не побелеет от недостатка кислорода… но Юджи отвлекает от воспоминаний, укладывая тёплые сухие ладони на бедра Рёмена и прикасаясь губами к головке, целуя и одновременно пробуя на вкус, как леденец. Рёмен знает, что предэкулянт, как и сперма нихрена не сладкие и не вкусные, если не сажать их владельца на специально разработанную диету, как он однажды поступил с братцем, но Юджи не кривится, не морщится, лишь выглядит ещё восторженней, приоткрывая рот и высовывая гладкий розовый язычок, чтобы начать коротко и быстро вылизывать Сукуну, вызывая у того частые и быстрые вспышки удовольствия, особенно когда чужой язык задевает чувствительные места с вогнанными в плоть штангами пирсинга. Юджи явно прекрасно понимает, что полностью вот «это» вот в его рот не поместится, но, набравшись наглости, всё равно сам насаживается на головку. Сукуна издаёт недовольное шипение, невольно кусает край стекла, когда он ощущает кромку чужих зубов, прошедшихся по чувствительной плоти. — Ещё раз заденешь зубами, и я тебе их вырву. Свободной рукой он охватывает челюсть Юджи пальцами, давит и давит, и давит, пока та не раскроется максимально [болезненно] широко. — Или делай так сам… или ты уже слышал, что я с тобой сделаю. У Юджи текут слюни от того, насколько открыт его рот, от того, как глубоко Сукуна входит ему в глотку. При этому даже если вставить максимально сильно, внутри Юджи окажется ровно половина члена — если проталкивать дальше, точно задохнётся и сдохнет. Рёмен разжимает руку и отодвигается, давая пацану судорожно откашляться и втянуть сопли обратно в нос. — Ещё рискнёшь? — Сукуна снова отпивает виски. Это уже вторая или третья бутылка за вечер, но в голове едва-едва начало приятно шуметь. Вместо ответа Юджи ещё раз глубоко втягивает носом воздух… и улыбается, сученыш. Смотрит снизу-вверх, облизывает покрасневшие уголки губ и, широко раскрыв пасть, — так, как велели, — снова сам берет в рот. Сукуна ощущает, как судорожно сжимается его гортань от рвотного рефлекса… и как пацан сам, через силу и через спазмы, берет настолько глубоко, насколько может. Ноль умений, ноль изящества, но столько энтузиазма, что мужчина прикрывает глаза, наслаждаясь конвульсивными действиями человека, стремящегося взять все, на смотря на протест собственного тела. — … хватит. Пацан снова кашляет, когда его отталкивают и он падает назад, на постель. Дышит шумно, быстро, жадно, пока не находит в себе силы посмотреть из-под ресниц. — Не понравилось…? Вопрос по-детски наивный. — Ты пиздец неумелый. Что уж тут скрывать. — Но за энтузиазм накину баллов. А ещё становится видна твоя проблема — ты вообще берегов не видишь. Чуть сам себя не придушил при посильной помощи моего члена. Пустой рокс со стуком приземляется на прикроватную тумбочку, поднимая в воздух немного пепла. Сукуна отпихивает Юджи от края, сам садясь на постель. Достаёт из тумбы связку благовоний, выщёлкивая одну палочку и устанавливая на подставку. Под рукой тут же появляется лохматая рыжая голова, мальчишка шевелит носом и глубоко втягивает воздух, как зверёныш, пытаясь понять, что это так вкусно и сильно пахнет. Сукуна же вначале поджигает кончик, а потом задувает, оставляя благовония тлеть и позволяя серому дыму вознестись вверх, к потолку, как в каком-то храме. И берет Юджи за шею, жёстко фиксируя это любопытное недоразумение, снова заставляя смотреть на себя. — Что такое стоп-слово знаешь? Судорожный полу придушенный кивок в ответ. — Пользоваться, очевидно, не умеешь? И снова согласный кивок, пополам с затравленным взглядом, будто Юджи сейчас позорно выгонят отсюда, пинком под зад, как с экзамена. — Придётся научиться. Если мне придётся везти тебя в больницу… ты не хочешь знать, насколько я окажусь разочарован. Да, Сукуна уже примерно понял, как надо взаимодействовать с этим странным созданием, с которым его сегодня свела Госпожа Судьба. — Ты ведь не хочешь меня разочаровать, Юджи? Не хочешь, чтобы все кончилось с сегодняшним утром? В глазах пацана появляется самая настоящая паника, как если бы он нашёл что-то, чего до пиздеца хочет, наркотик на который может подсесть, а ему уже угрожают, что это будет первая и последняя доза. — Тогда запоминай. Как только ты почувствуешь, что твоё тело — все, что дальше начнётся риск попасть в больницу, то говоришь «красный». Повторяю, один-единственный раз. — Я запомнил. Юджи расслабляется, выдыхает, смотрит почти умоляюще снизу-вверх. Все алкогольное опьянение уже явно выветрилось. — Проверим на практике. Ложись на спину. То, чего не видно сразу при входе в комнату — это то, что от тяжёлых толстых деревянных ножек, к самой постели тянутся крепкие и совсем не декоративные цепи, заканчивающиеся широкими наручами и поножами из кожи. У Юджи широко раскрываются глаза, как у персонажа какого-то аниме, когда он видит, Сукуну, спокойно достающего наручи из-под подушек. Сукуна не спрашивает — хочет пацан или нет. Он просто берет его руки и затягивает крепления. Цепи достаточно длинные чтобы шевелиться, но недостаточно длинные, чтобы можно было свести руки и раскрыть ремни. — Если начнёт пережимать кровоток — говоришь. Уже немного дрессированный мальчишка осторожно кивает, подёргивает руками, пробует цепи на прочность, а ремни — на удобство. По внутренней стороне те, на самом деле, прошиты толстым слоем ткани и совершенно не должны тереть. — Нравится? У кого-то другого Сукуна даже не подумал бы спрашивать, но у этого мальчишки с его внешностью и с его… пристрастиями, есть пока дополнительные баллы лояльности. С ним приятно возиться, медленно накручивая картинку и наслаждаясь этой отчаянной покорностью человека, решившего окунуться в предложенное ему, с головой. А цепи, которые Юджи так осторожно проверял вначале, тянут все сильнее и сильнее, пока пацан не понимает, что они совершенно не декоративные — вырваться из них не удастся при всëм своём желании, буде такое появится. Рвануть их смог бы разве что сам Сукуна, погнув звенья и выбираясь из ловушки, ну так он и в три раза тяжелее Юджи, а также в два раза выше и старше. — Нравится, — тихий, смущённый ответ — вердикт последней проверки, после которой Юджи, подрагивая, расслабляется на подушках. Действительно настоящий мазохист — у него сто`ит так, что член порозовел от притока крови, а он даже пальцем к себе не прикоснулся, разве что все сильнее сжимает коленки, потирая их друг о друга. Но это ровно до тех пор, пока Сукуна не разводит его ноги в стороны, точно так же широкими ремнями фиксируя на приличном расстоянии друг от друга. Картинка получается, что надо, как Сукуна любит и даже больше — жертва не смотрит напуганными оленьими глазами, а лишь сглатывает и подрагивает, ожидая чего-то большего, чем просто секс. Только Сукуна пока не закончил. Он ведь говорил, что без подготовки будет просто пиздец. Поэтому Ремен достаёт из нижнего ящика прикроватной тумбы тяжёлый кожаный кейс, скрипит молнией, раскрывая и укладывая сбоку от Юджи — чтобы и самому было удобно доставать, и чтобы мальчишке было видно. У пацана глаза снова расширяются, он инстинктивно пытается свести ноги, но нихрена не получается из-за ремней и цепей, и из-за устроившегося ровно между Сукуны. В кейсе лежит прозрачная бутылка с силиконовой смазкой — в отличие от смазки на водной основе эта хоть и изрядно пачкает постель, но не высыхает дьявольски долго. Обычно данную марку используют для фистинга, но подобных фактов пацан точно знать не может. И впечатлила его наверняка даже не большая пачка презервативов, лежащая тут же, разделённая на размеры с наименованиями на фольгированных упаковках. Впечатлил его однозначно набор стеклянных втулок, порядка десятка, от самой маленькой к самой большой, практически размером с член Сукуны. — Страшно? Сукуна ухмыляется, разрывая зубами первую упаковку и доставая самый маленький размер, чтобы натянуть на него презерватив и смазать. — А…ага. Юджи сглатывает, подрагивает, шевелится, ёрзает, словно маленькая вошь, не знающая что ему делать и как реагировать. Без цепей, наверное, уже уполз бы к изголовью, вон как крепления на ногах натянул до упора. Взяв немного смазки и на пальцы, Сукуна выдыхает, греет дыханием вязкую субстанцию. — Вернись на место и раздвинь ноги. Снова приказной жёсткий тон, от которого у Юджи даже член вздрагивает, но сам мальчишка тут же сползает обратно и, мелко вибрируя от напряжения, делает как ему велено, открывая прекрасный вид на вход в своё тело. Да, у Рёмена и у самого член напрягается сверх всякой меры, только от мысли, как этого пацана можно было бы выдрессировать и что с ним сделать, чему научить. Пальцы Сукуны размазывают согретую смазку по колечку мышц, осторожно проталкивая её глубже — сначала по фалангу, потом по вторую. Юджи зажат, шипит как недовольный котёнок, чувствуя вторжение. Даже пальцы у Сукуны совсем не узкие и не изящные, наверняка ощущается горячо и болезненно. Но Сукуне и не надо долго возиться здесь, достаточно просто смазать стенки, а затем начать вталкивать стеклянную игрушку, уже нагретую в другой его руке. Она гладкая, с утолщением по центру и хорошим фиксатором у основания, как и все остальные в наборе — не ускользнёт внутрь тела и наружу её выпихнуть не так уж и легко. Сукуна вталкивает её медленно, но безжалостно, по самое основание и затем вовсе убирает руки, давая привыкнуть к чувству наполненности. А Юджи лежит, глядя в потолок, стискивая пальцами простынь и явно пытаясь разобраться в собственных ощущениях. — Играл с собой когда-нибудь? Теперь скользкие от смазки пальцы Сукуны поглаживают внутренние стороны бёдер пацана, Сукуна наощупь может отслеживать уходящее напряжение, то, как Юджи расслабляется, по мере того, как в его теле растворяется дискомфорт. Самый первый в наборе — самый маленький, к нему не составляет труда привыкнуть, размером примерно с два пальца в самом широком месте. — Иногда… только пальцами. На такую наивную искренность Сукуна может только фыркнуть. Забавно, но слушать Юджи… не раздражает. По крайней мере пока Рёмен не поймает этого пацана на вранье в первый раз. А ложь он обычно шкурой чувствует. — Вставлял так глубоко? — Нет… совсем чуть-чуть. От прикосновений Рёмена Юджи подрагивает, но не отстраняется, скорее наоборот его расслабляет мерный ритм чужих прикосновений… пока Сукуна не подаётся вперёд и не берет у него в рот. Стон. Звон цепей. Судорожное натяжение простыней в крепко сжатых кулаках. В отличие от Юджи, Сукуна прекрасно знает, что делает — не притрагивается даже кромкой зубов, свободно вбирая в рот напряжённую плоть мальчишки, позволяя той уткнуться в щеку с внутренней стороны. Обманный маневр. Юджи может осознать это, когда сзади все обжигает — Сукуна подцепляет стоппер на конце стеклянной пробки и тянет её вначале безжалостно-наружу, а потом с силой и хлюпаньем загоняет обратно до основания. Туда-обратно. Туда-обратно. У пацана сердце заходится от этого скольжения. Он инстинктивно пытается уйти от слишком интенсивных ощущений, но в итоге только толкается глубже в горячий рот, запертый между чужими уверенными движениями и действиями. Вскрик. Сукуна заглатывает сильнее, сосёт мальчишку как конфетку, выдаивая до последней капли. Да, во вкусе семени мало приятного, но куда приятнее тот вкус которые ему придаёт чужая покорность и смущение. Юджи явно не курит и не пьёт, придерживаясь правильного образа жизни — нет горечи, нет даже сильной вязкости. Пацан, как есть. Обмяк. Кажется, даже немного не в сознании. Лежит, хватает воздух ртом, словно выброшенная на берег рыбка, пока Сукуна совершенно беспрепятственно достаёт из него игрушку. Использованный презерватив летит в мусорное ведро. Где-то на краю сознания мерцает мысль о том, что надо бы научить пацана следить за интимной гигиеной перед подобными развлечениями, но уже не сегодня — Сукуна итак задействовал большую часть своей сдержанности, чтобы не ограничиться минимальной подготовкой и не подрать мальчишку в клочья. Шорох фольги, латексный треск одеваемого на следующую втулку презерватива — она уже больше, где-то на палец-полтора и чуть длиннее. Юджи не реагирует на звуки, но вздрагивает, когда обильно смазанная игрушка толкается внутрь, раскрывая его сильнее чем было до того. Эта штука уже более ощутима. Гораздо более ощутима. Будь Сукуна комплекции самого Юджи, на этом с подготовкой можно было и закончить… но это ведь не так. Рёмен усмехается и облизывается, как довольный кот. — Самое болезненное место на самом деле вот тут. Кончики указательного и среднего пальца прижимаются к колечку мышц, крепко обхватывающих основание игрушки, чуть надавливая, будто желая заползти внутрь и растянуть ещё сильнее прямо сейчас. Юджи, похоже, забывает, как дышать, когда ощущает это. Рёмен видит, быстро бьющуюся жилку на чужой шее — тук-тук-тук-тук-тук. Однако Сукуна всего лишь обхватывает основание втулки… и тянет её наружу, чтобы Юджи прочувствовал, как обжигает, когда самая толстая часть стеклянной игрушки замирает ровно в том месте, которое Сукуна назвал самым болезненным. Толчок. Обратно игрушку Сукуна вгоняет всем основанием ладони, ещё и прижимает, будто желает впихнуть вместе с ограничителем, отчего Юджи скулит и пытается отодвинуться. Но он не орёт, не протестует, не просит его отпустить и не пытается высвободиться. Мило. Хватает десятка движений туда и десятка движений обратно, чтобы чужое тело начало привыкать, чтобы пацан снова обмяк на подушках и, пусть его член все ещё не эрогирован из-за периода рефракции, Юджи уже тяжело дышит, самостоятельно чуть сильнее разводя ноги, наслаждаясь тем как мышцы сами расслабились, подстраиваясь под размер. Он начинает получать удовольствие. Но это лишь начало. Ещё один презерватив летит в мусорку. Третья игрушка размером с нормальный среднестатистический мужской член. Её Сукуна вставляет медленней, давая ощутить даже не толщину, а глубину до которой она достаёт… до того Юджи получал удовольствие из-за задеваемых нервов и от собственного морального накала, но этот размер уже упирается в нужную точку, отчего пацан запрокидывает голову и закусывает нижнюю губу. Чужая шея беззащитно открыта. Сукуна вставляет втулку до конца, но терпеть уже нет никаких сил — мужчина сдвигается с места, нависает над Юджи. — Сейчас будет больно, пацан. Рёмен с неописуемым удовольствием смыкает зубы на шее мальчишки, сжимает, словно хочет выкусить всю гортань… может он бы и хотел, но сдерживается, лишь отмечая, с силой стискивая челюсти, заставляя Юджи болезненно задёргаться. Звенят цепи, пацан явно попытался бы упереться руками в чужие плечи, отодвинуть угрозу и источник боли, имей он на то возможность — однако это инстинктивные движение, которые ему не загасить. Разум же этого мелкого шкета требует обратного, и он до хруста выгибается, прижимается грудью к груди Сукуны, подставляя шею сильнее, провоцируя на новые укусы. Сукуна ощущает привкус меди на языке. Пробил кожу клыками на третий или четвёртый укус — теперь посреди чёрных отпечатков наливаются ярко-красные капли, которые он может с наслаждением слизывать, а когда они перестают выступать — резко ударяет ещё раз, снова разрывая кожу. И, будто в поощрение, коленом надавливает в промежность Юджи, чтобы игрушка снова задела нужную точку, подбрасывая тело пацана на постели, заставляя тяжело дышать и поскуливать. Когда Рёмен наконец соизволяет оторваться, все горло мальчишки спереди выглядит будто один сплошной чудовищный кровоподтёк, с которым уже можно идти в полицию и писать заявление о сексуальном насилии. А ведь они только начали. У Юджи все лицо в слезах, он шмыгает носом и жалобно смотрит на своего мучителя, но не выдаёт и капли протеста — кажется, просто кайфует от своего положения. — Ты мне так доверяешь? Сукуна собирает чужие слезы кончиком языка, оттеняя медь солью. Юджи в ответ неопределённо качает головой. — … наверное, я… просто… псих. — Считаешь, что твоё желание боли ненормально? — на губах Рёмена невольно расползается усмешка. — В этой постели оно очень даже к месту. Пропустив руку меж их телами, Сукуна чуть вытягивает игрушку наружу, чтобы тут же двинуть ей обратно. Сильная рука легко удерживает неторопливый темп, одновременно с тем, глаза мальчишки закатываются, а вместо связных слов наружу теперь вырываются только тихие стоны, каждый раз, когда давление приходится в нужное место. Планомерно, с садистским удовольствием, Рёмен доводит пацана до ещё одного оргазма, ощущая, как мальчишка даже без малейшего прикосновения к члену, выплёскивается ему на бедро тёплым семенем. Он даже пережидает чужие судороги, прежде чем достаёт нагретое теплом чужого тела стекло наружу. Четвёртый размер. Достаточно крупный, чтобы доставить неприятности. Презерватив, смазка, сопротивление мышц — все это Юджи уже знакомо… но кончик игрушки теперь заходит дальше, упирается туда, докуда никакие пальцы бы не достали, а они с Сукуной ещё даже не в середине пути. У Рёмена уже член болит и желание присунуть этому податливому телу такое сильное, что скулы сводит, но он выплёскивает его укусами, оставляя свои метки теперь уже на внутренних сторонах бёдер, помечая от паха и до колен так, что даже просто сидеть пацану позже будет крайне… остро. — Ещё чуть-чуть и ты сможешь увидеть, как натягивается кожа — вот тут, — рассказывать подобное — это отдельный сорт удовольствия, заодно упираясь ладонью в низ живота пацана, демонстрируя как глубоко в его кишки заберутся сначала игрушки, а затем и член Сукуны. И, судя по тому, куда упирается ладонь Рёмена, то любая девушка, решившаяся бы на классический секс с Сукуной закончила бы ночь крайне печально, учитывая, что он своим размером наверняка повредил бы ей внутренние органы. Пальцы Рёмена плавно скользят вниз, чуть надавливая на плотный пресс, опускаются в пах, ощущая ласку коротких, нежно-персикового цвета паховых волос, поглаживают пока ещё вялый член мальчишки. Пройдёт совсем немного времени, как у него снова затвердеет. И даже если нет, даже если это красивое тело не вывезет такой нагрузки, Сукуна всё равно продолжит — пока не получит своё удовлетворение. Особое удовлетворение, ведь не каждый день ему доводится затащить в постель столь податливую и на многое готовую копию брата. Рука снова ныряет между чужих ног, но теперь Рёмен двигает игрушку, не вперед-назад, а по кругу, по максимальной амплитуде, так, что у Юджи поджимаются пальцы на ногах, ведь он наверняка ощущает своё нутро так, как не знал его прежде, когда стеклянный кончик оглаживает его кишки так глубоко, как никогда и никто не мог бы. Но это всё до сих пор не серьёзно. Сукуна вытаскивает игрушку, только для того, чтобы сменить её на новую. Теперь увеличивается не длина, а размер. Эти штучки делал мастер своего дела, обещавший в своё время Рёмену, что после такой подготовки летальных исходов можно будет избежать — и не соврал. Впрочем, чужих криков и попыток закончить с долгой пыткой растяжением даже подобный кейс не отменял. Даже со всей предыдущей подготовкой — входит с трудом, в основном за счёт смазки и непреклонной жёсткости самого Сукуны. Юджи дёргается, снова пытаясь отползти, но его легко удержать. Сукуна наматывает на кулак цепь, идущую к ноге, и медленно тянет на себя, вынуждая мальчишку возвращаться обратно, буквально самостоятельно насаживаться на игрушку, которую держит второй рукой. — Все ещё хочешь тут оставаться? Нет, пацан не умолял его отпустить, но Сукуна находит особое удовольствие, задавая жертве подобные вопросы. Одновременно с этим он вводит втулку до конца… а потом ложится рядом со вздрагивающим, покрытым испариной и засыхающей корочкой спермы, телом, ведёт по нему рукой, наслаждаясь гладкостью кожи и чужим подчинением, бесправным положением, к которому Юджи пришёл сам. Наощупь кажется, будто мальчишка просто горит — с головы до ног. Когда рука Сукуны доходит до его лица, Юджи открывает опухшие от слез глаза… прижимается щекой, будто выпрашивая у хозяина ласку. — Я все ещё хочу тут оставаться. Мальчишка запечатлевает поцелуй в центре грубой и мозолистой ладони Сукуны, вызывая непривычное обжигающее ощущение, не смотря на то насколько толстая и нечувствительная там кожа уже много-много-много лет. — Или доверюсь тебе… и получу все, о чём даже мечтать не мог… или обожгусь и буду знать, что мои мечты… это что-то несбыточное. Напоминало тихий шёпот человека в бреду. Сукуне пришлось наклониться вплотную, улавливая тихие, смущённые звуки чужого голоса. Пацан снова плакал — из его глаз беззвучно текла драгоценная солёная влага. — О чём ты мечтаешь, шкет? Не упуская возможности, Сукуна оперся на согнутую в локте руку и, наклонившись вплотную, будто большая кошка начиная вылизывать чужое лицо, не давая пропасть ни единой слезинке. — Чтобы больше не чувствовать боль внутри… чтобы боль получало лишь это тело. А не я сам… не могу больше. Сейчас Юджи напоминал переполненную чашу, в которую уже не помещалось то, что в неё проливалось, поэтому по её гладким бокам все стекали и стекали новые капли. Он наказывал сам себя, но всё равно не мог от самого себя убежать. Сукуна прожил достаточно лет, чтобы знать большую часть человеческих мотивов и изрядно от них устать, но в нынешней ситуации, мотивы Юджи подходили ему как нельзя кстати. — Болит здесь? Раскрытая ладонь Сукуны, та самая, которую Юджи несколькими мгновениями ранее целовал, ложится напротив сердца, вбирая в себя его быстрое заполошное биение о клетку из рёбер. Вместо ответа мальчишка судорожно кивает. Цепи звенят, когда он порывается сжаться в комок, закрыться, спрятаться, лелеять свою печаль и дальше, но крепления надёжно удерживают пацана от подобных действий, оставляя болезненно открытым перед Сукуной и полностью в его власти. Рёмен выпивает её, — эту боль, — наслаждается так, как уже давно не наслаждался дорогим алкоголем и крепким куревом. Нет ничего более пьянящего, нежели настоящая власть — она кружит голову сильнее секса, от неё у Рёмена стоит каменней всего, а Юджи сейчас уже почти передал эту власть Сукуне прямо в руки, как ключ от сдавшегося города. С ним неожиданно легко, как никогда не было с братом, которого приходилось, чаще всего, силой принуждать к близости, сажая на цепь не потому что он сам соглашался, а потому что только так он не сбежал бы от Сукуны. — Здесь. Юджи выдыхает и закрывает глаза. Не теряя сознание и не отключаясь, просто расслабляясь под собственническим прикосновением, позволяя Рёмену метафизически погрузить свою руку гораздо глубже, чем могло бы выйти в реальности, позволяя дотрагиваться до самого сердца. — Расскажи. Загрубевшие пальцы будто притрагиваются к скользкой и горячей мышце, самой главной в человеческом теле, неумолимо и неостановимо разгоняющей кровь по всему телу, даже когда это тело уже само не желает продолжать двигаться и существовать. Такой упрямый и жестокий орган. — Пожалуйста… не надо… Кажется, для Юджи слишком, когда Сукуна причиняет не ту боль, которой он так жаждет, а ту от которой он бежит, но Рёмен приближается, нависает сверху, давит одной лишь тенью и не впечатлённым выражением на лице, коленом вновь пропихивая игрушку в теле пацана к самым его кишкам. Мальчишка задыхается собственным вздохом, трясётся, как от холода, даже обжигаемый жаром тела Сукуны. — Здесь только я решаю, что надо, а что не надо, шкет. Говори, не раздражай меня. Сукуна опирается на локти по обеим сторонам от чужого тела. Одна рука все ещё лежит на груди Юджи, а пальцы второй плавно поглаживают застывшие в корки следы крови на шее, царапая, поддевая ногтями и отслаивая их. Сукуна не психотерапевт и даже не психолог, хоть видит многих людей насквозь. Но ему доставляет удовольствие выворачивать их наизнанку, заставляя копошиться в собственной крови и нечистотах, вынуждая говорить о том, о чём они предпочли бы молчать, надеясь на безмолвное понимание окружающих. Бесящее, сводящее с ума качество, кажется, всего человечества в целом. [давление] Игрушка входит настолько, насколько это вообще возможно, безжалостно раздвигая слизистую и раздвигая стенки перед собой. Даже если пацан зажимается, инстинктивно противясь такому вторжению, его мышцы всё равно не могут сомкнуться обратно, растянутые непреодолимой твёрдостью в то же время, в которое Сукуна сам лезет внутрь Юджи, раскрывая себе путь по живому, будто хочет забраться меж рёбер и остаться там. А ведь Юджи до сих пор не произнёс заветное «красный». Сукуна усмехается. И отодвигается. Отстраняется. Встаёт с постели, заодно избавляясь от остатков своей одежды и сбрасывая на пол шмотки пацана. Что-то твердо ударяет по паркету. Сукуна в начале закуривает сигариллу, взяв из портсигара и лишь затем наклоняется поднять, посмотреть. Удостоверение — Юджи Итадори, восемнадцать лет, если верить кусочку белого пластика. Первый иероглиф фамилии пишется как «тигр», вызывая у Сукуны ещё одну усмешку. Не тигр, пока котёнок ещё, хоть и может скалить зубы. Позади отчаянно звенят цепи, когда Юджи психует, пытаясь свести руки и ноги, все ещё заливаясь своим слезами. Все, как любит и «помнит» Сукуна — отчаявшийся, беспомощный… но даже в таком состоянии Кэндзяку никогда не был столь отчаянным и нуждающимся. — Пожалуйста, вернись. Однако Сукуна лишь стоит рядом с постелью, короткими и плавными затяжками заставляя кончик сигариллы осыпаться пеплом на пол. — Вернись! Да, он действительно умеет скалиться и требовать, даже распятый в самом подчинённом положении из всех возможных, даже покрытый жидкостными выделениями собственного тела и даже с игрушкой в заднице. Будь это кто-то иной — получил бы по лицу, лишившись как минимум парочки зубов, но Рёмен только смотрит с неприкрытым интересом на такую реакцию, почти на неконтролируемую истерику до которой довёл Итадори одним лишь тем фактом, что оставил его одного в постели. Сукуна продолжает молча следить за тем, как Юджи тянет и тянет цепи на руках, будто надеясь разжать хоть одно звено… только Рёмен сам проверял каждое, прежде чем использовать их. — Столько энергии. А мне казалось ты уже немного вымотался… но, видимо я зря так решил. Потушив окурок в пустом роксе из-под виски, Рёмен садится обратно на постель и наклоняется над Юджи, отчего тот замирает, глядит почти безумно, пытаясь дотянуться до Сукуны, не смотря на цепь. Меж их телом пустота, всего в несколько сантиметров, но наверняка она кажется мальчишке бесконечностью. Резкое движение. Ладонь Сукуны ложится меж разведённый в стороны ног Итадори, жёстко обхватывая основание игрушки и буквально выдирая её из чужого тела. Для расслабления мышц уже достаточно, пора менять. Юджи с воплем выгибается в спине, в глазах — пустота, а между ног наверняка горит от жёсткого жеста Сукуны. Но в этот раз Рёмен не торопится с новой втулкой. Вместо этого раскрывает вход в чужое тело двумя пальцами, пропихивая их внутрь по фаланги и оценивая степень разработанности. Уже хорошо… однако недостаточно. Мужчина пакостно ухмыляется, беря всю бутылку со смазкой второй рукой, отщёлкивая накидную крышку… и принимается лить её [смазку] прямо в раскрытую дырку Итадори, наполняя его холодной скользкой и густой массой до тех самых пор, пока не потечёт обратно. А, учитывая, как хорошо и пусто сейчас внутри после четвёртого размера, помещается чуть ли не половина от всей массы содержимого. — Холодно, — Итадори скулит, пожимая пальцы на ногах и цепляясь за подушки руками, снова жалобно глядя на Сукуну, как уже наказанный ребёнок, молчаливо спрашивающий заслужил ли он прощение. — Она быстро согреется. Сукуна вынимает пальцы, когда из тела Итадори начинает течь на одеяло. Только оглаживает теперь грубой мозолистой подушечкой указательного ярко-розовое, воспалённое кольцо мышц, вырывая из Юджи тихий выдох удовольствия. Теперь это место сверхчувствительно и изрядно натёрто. Пятая игрушка чуть толще, чуть длиннее, входит чуть напряжённо, выталкивая наружу смазку, но большей частью все же пропихивая густую жидкость в глубины чужих кишок. — Мне… кажется… — Что тебе кажется? Сукуна играет кончиками пальцев с полу затвердевшим членом пацана, как с игрушечным, способным поместиться в его кулаке без остатка. — Давит… — мучительно краснея, Итадори пытается выразить свои мысли и Сукуна даже догадывается какие, но изуверски ожидает, пока пацан соизволит сам произнести. — … давит-на-мочевой, — звучит почти скороговоркой. — Естественно, давит. На самом деле там в принципе должно давить на все внутренние органы, а не только на мочевой. Но пацан выпил столько алкоголя… — Если ты обоссышься, то всего лишь продолжишь лежать в мокрой постели. Наказывать тебя я не буду… но могу наказать за другое. За молчание. Мы ведь с тобой так и не закончили. Скажи мне, Юджи Итадори — что приносит тебе такую боль? Что заставило тебя прийти в мою постель и в мои руки? Пацан снова замирает и замолкает, уже начиная раздражать Сукуну, но… — Мне ужасно одиноко. Откинувшись на подушки и позволив рукам Сукуны блуждать по его телу, убедившись, что Рёмен не выбрасывает его из своей постели и не уходит сам, Юджи позволяет себе расслабиться, буквально растекается, выпуская наружу зажатые в тисках слова. — Мать умерла так давно, что я её не помню. Отец… исчез. Просто ушёл из дома и не вернулся, когда мне было всего ничего. А дед умер год назад. Все, кого я люблю уходят от меня. Значит, одиночество. Движение пальцев Сукуны замедляется. Как удобно. Удобно для самого Рёмена Сукуны. — Если тебе столь одиноко, то я оставлю тебя себе. В чужих глазах неверие, но Сукуна ведь ещё когда сидел в баре раздумывал о том, что хотел бы видеть этого пацана вблизи, заменить им утраченное. — Поговорим об этом утром или завтра днём, Итадори Юджи. Фактически промурлыкав чужое имя, хищник в лице Рёмена удовлетворённо сжимает член мальчишки, увлекая мысли Итадори в другую сторону, не позволяя тому погрузиться в размышления или выдавить из себя хоть слово. Пацану стоит привыкнуть говорить, когда этого хочет Рёмен и молчать, когда его не спрашивают. Обновив уже прогоревшие благовония, Сукуна возвращается на уже ставшее ему привычным место между ног мальчишки, оглаживая потемневшие и почерневшие синяки, наслаждаясь видом и чужим положением. Юджи выглядит вымотанным, уставшим, вывернутым наизнанку этим вынужденным признанием и податливым настолько, что хочется взять его за шею, втрахивая в постели. Но вместо этого Сукуна плавно вытягивает игрушку наружу… а потом вставляет обратно. Движения настолько мягкие, насколько вовсе нельзя ожидать от таких жестоких рук, но игрушка куда твёрже члена и урон она может нанести гораздо б`ольший, в то время как им нужен совсем иной эффект. Сукуна прекрасно замечает, когда стеклянный кончик задевает нужную точку внутри тела Юджи, чувствительно проезжаясь по ней — Итадори вздрагивает, его член снова начинает наливать кровью и твердеть. У пацана совсем нет выдержки, он разводит ноги сильнее, сам теперь подаётся навстречу, надеясь увеличить интенсивность… однако вместо этого, Рёмен просто убирает руку, когда мышцы мальчишки начинают сокращаться быстрей. И апогей не наступает. Юджи будто ударяется о стену, сползая по ней разбитый и сломленный, не способный уже ни на какое сопротивление подобному произволу. Игрушку достают. Но вместо следующей, Сукуна приподнимает чужие бедра, затягивая к себе на колени, прижимаясь массивной головкой ко входу в чужое тело, обильно сочащемуся смазкой, как у блудливой шлюшки, намокшей в предвкушении. Они использовали лишь половину набора, но даже Рёмен не железный столько терпеть. Раскатав презерватив нужного размера по члену, он надавливает головкой на вход в тело Юджи, проталкивает себя внутрь с силой, но медленно, почти закатывая глаза от удовольствия, от чужой тесноты и жара. Головка входит, да… но стоит ему качнуть бёдрами и… — Су…куна. Глаза Юджи распахнуты, и он смотрит прямо на мужчину заторможенным, потерянным взглядом. Ему должно быть почти больно… — … как хорошо. — Расслабься. Продолжишь так меня сжимать, и я тебя порву. [но даже тогда не сможет остановиться] Больше всего в мире сейчас Рёмен желает двух вещей: рвануться вперёд, раскрывая Юджи и разрывая его, чтобы освободить место внутри… и чтобы пацан продолжил вот так вот выстанывать имя Рёмена. Сукуна гасит порыв начать вбиваться в Итадори, контролирует своё дыхание, буквально держит самого себя в стальных тисках из воли. — Подвигайся. Не резко. Попробуй сам продвинуться дальше. Для этого Сукуна обхватывает руками щиколотки Юджи, давая тому необходимую опору. Он ощущает, как напрягаются чужие мышцы и сухожилия под пальцами, как в этом теле циркулирует скрытая сила. Итадори и сам вдыхает и выдыхает, чтобы собраться, приподнимая бедра над коленями Сукуны и осторожно качнув ими вперёд… вздрагивая. Слишком сильно, даже несмотря на то, что толчок не такой уж резкий. Сукуна ощущает инстинктивное и болезненное сжатие мышц вокруг своей головки. Юджи закатывает глаза, как наркоман получивший дозу, у него даже член дёргается в предоргазменной судороге, пусть к нему никто и не прикасался. — Ах ты ж шлюшка. Сукуна сам отстраняется. На колечке мышц ануса ярко выделяется красное местечко, где меж складок сморщенной кожицы проступает капля крови. Порвал сам себя об член Рёмена, стервец — и наслаждается! Голова Юджи резко дёргается, когда Сукуна отвешивает ему несильную пощёчину. Не сильную по меркам самого Сукуны — зубы не выбьет, скулу не сломает, глаза не лишит. Но на коже тут же расплывается ярко-красный след, а итак искусанные губы мальчишки снова начинают кровить. Юджи хнычет, несколько секунд лежит на подушках без движения, оглушённый… только потом Рёмен видит, как юркий кончик языка собирает кровь с губ. Итадори поворачивает голову медленно, выглядит пьяно, зрачки расширились в половину радужки. — Ещё… пожалуйста. Ещё одна пощёчина прилетает уже по другой части лица, цепи звенят от того как Юджи пытается сжать ноги, мускулы на внутренних сторонах его бёдер становятся рельефней, сокращаясь. — Обдолбыш. С тихим рычанием содрав с члена презерватив, Сукуна нависает сверху, схватив Итадори за челюсть, открывая её максимально широко и пропихивая свой орган прямиком в глотку, заставляя парня дёргать от удушья. Но Сукуну тоже срывает с нарезки, он пропихивается все дальше и дальше, пока не ощущает, как потрясающе облегают головку тугие стенки горла, как мальчишка пытается вдохнуть, но не может, создавая частный вакуум, как царапает бедра Сукуны, цепляясь за них. Он движется не вынимая, елозит головкой по ребристой поверхности глотки, неотрывно глядя как закатываются чужие глаза. Много не нужно — Рёмен делает последнее движение, чуть вытаскивает, со звучным чпоком член из глотки Итадори… и кончает ему в рот, продолжая жёстко удерживать за челюсть, заливая спермой этот очаровательный розовый язык. Мальчишка начинает кашлять, но Рёмен захлопывает его пасть, зажимает рукой, смотря на то как из чужих глаз льются слезы, а из носа — сопли. Это одно уже потянуло бы на изнасилование… однако, когда мальчишка наконец может самостоятельно вдохнуть через нос, Сукуна видит, как судорожно сокращается его гортань, когда пацан проглатывает все попавшее ему в рот себя без остатка и лишь затем обмякает. — Какое-то шестое чувство подсказывает мне, что ты только «за» продолжение. Немного успокоившись и вернувшись в свою точку равновесия, Рёмен отстраняется, рассматривая как на лице Итадори появляются новые следы — очередные отметины от пальцев Сукуны. Слишком хорошо, чтобы существовать на самом деле, однако пока это с ним происходит, Сукуна не планирует останавливаться. Смотрящий из-под ресниц Итадори может видеть, как Сукуна достаёт следующую игрушку, подготавливая её при помощи презерватива и смазки. Следующий пункт — вторжение, для которого Юджи сам раскрывается, сам раздвигает ноги, тихо шипя, когда толстый объем стекла проходит в него, задевая повреждённое место. Но это середина пути — шестой из десяти размеров. Итадори может видеть, как они лежат рядом, чистенькие и блестящие, надёжно зафиксированные в кейсе специальными креплениями. Ещё вчера он мог бы честно сказать, что в человека такое и близко не поместится. Сегодня… сегодня он явно уверен, что хочет попробовать всё. Короткая вспышка удовольствия, когда давление проходит по нужной точке и неумолимо ползёт дальше. Но этого слишком мало чтобы кончить, хотя он чуть не кончил, когда задыхался с чужим хуем в глотке. От Рёмена это тоже не ускользает. Из кончика члена Юджи уже прилично натекло, он побагровел и поблёскивал в свете направленных на постель ламп, притягивая внимание, как часть диковинного цветка, оказавшегося в руках Сукуны. И не потереться, ни притронуться скованными руками Итадори просто не мог. — Устал? — прозвучало почти ласково, под плавные поглаживания вдоль всего тела. Итадори кивнул, вновь прикрывая глаза. — … но я хочу продолжить. — Хороший ответ, пацан. Ответ, который точно понравился Сукуне. — Попроси меня. А я подумаю — выполнять или не выполнять твоё желание. — Погладь меня ещё… пожалуйста. Тихий смешок Сукуны прозвучал двойственно — и удовлетворённо и предвкушающе. Видимо, кое-кто совсем не знал о джиннах, сказки про которых, — естественно, без смягчения и изменения, — стоило бы читать любому ребёнку. Джины выполняли желания, как того требовали правила… но также джины были способны извратить любое, самое невинное пожелание, исполняя так, как развлекло бы их самих. С тихим шорохом прикроватная тумбочка открылась, а потом с тихим же стуком затворилась. Наверное, пацан мог бы посчитать её хранилищем самых настоящих чудес, учитывая сколько всего интересного Рёмен уже оттуда извлёк. Сейчас это всего лишь крохотная стеклянная склянка в форме амфоры, которую Сукуна катает меж ладонями и согревает дыханием прежде чем открыть. К поднимающимся под потолок ароматом благовоний тут же примешивается острый и бодрящий запах эфирного масла — иланг-иланг. Сукуна льёт его на руки, покрывая блестящим золотом, растирая меж ладоней. Итадори кажется заворожённым, глядя со своего места за чужими действиями. Впрочем, для него все сегодня здесь — нечто новое, будоражащее и тело, и душу, которые Сукуна уже пометил собой и опробовал на прочность. Когда Рёмен прикасается к телу Итадори, то руки у него горячие и скользкие из-за масла, которое он разносит по пацану, не пропуская и миллиметра столь притягательной кожи. Уверенные нажатия, прекрасное знание куда надо надавить, где потянуть, а где просто погладить, разогревая мышцы. У Юджи мутнеет взгляд, особенно когда ладони Сукуны обрабатывают его бедра, внутренние их стороны и подвздошные косточки, кружат вокруг паха… но не притрагиваются в болезненно напряжённому члену. Внимание достаётся животу, бокам, груди и даже, — в особенности, — соскам. Только не там, где парень бы хотел их сейчас почувствовать. — Сукуна… Рёмену кажется, что мальчишка плывёт, как если бы его догнал алкогольный дурман — зрение расфокусировано, взгляд блуждает, пальцы поглаживают одеяло, будто Итадори выносит даже просто от текстуры материала под ним. — Да, Юджи. Они будто заново знакомятся, как там, внизу, в клубе. Но вместо слов, Итадори протягивает к Сукуне руки, насколько позволяют цепи и мужчина, с ироничным выражением на лице ложится сверху, погребая мальчишку под своим тяжёлым горячим телом, позволяя утолить голод плоти к плоти, согреться жаром, напиться им и практически захлебнуться, когда Рёмен вначале гладит Юджи по непослушным волосам, а потом начинает облизывать растерзанные губы, с уже твердеющими корочками. На щеках не осталось синяков от пощёчин, но следов от пальцев предостаточно, да и горло выглядит так, словно его пытался выгрызть самый настоящий зверь… и в уголках губ красным-красно, потому что они попросту порвались, когда Рёмен вытрахивал это чудесное горло. Сукуна заново проходится по всем меткам, пробуя их на вкус, любуясь, как художник любовался бы на своё произведение искусства. Ресницы у Итадори влажные, хоть он уже не плачет. Пацан сам лезет целоваться, прикусывает чужую нижнюю губу, просит о поцелуе, выпрашивает его, зализывая след от собственных зубов, так хорошо и мелко работая язычком. В это же время бедра Юджи напряжены и прижаты к бёдрам Сукуны. Он трётся о чужой член, хоть и скользит по простыням. Мучительно-медленно доводит сам себя то ли до сумасшествия, то ли до очередного оргазма, пока игрушка внутри давит и распирает его мышцы. — С…укуна. Хриплый шёпот переходит в скулёж, по животу Рёмена стекает горячее семя — совсем немного. Он уже достаточно выцедил мальчишку, чтобы следующие оргазмы проходили почти насухую. Только в этот раз Итадори расслабился даже слишком сильно — его глаза закатились, а дыхание замедлилось. Отключился. С одной стороны — жаль, Рёмен предпочёл бы жадно пожирать чужие эмоции. С другой… Юджи приходит в себя от судорог очередного оргазма, полученного даже без участия его сознания. Простыни пропитались п`отом, липли к коже. Из-за плотно задёрнутых штор и отсутствия часов под рукой он вряд ли даже понимал сколько времени прошло. Рядом со звоном упали на постель цепи, освобождая его руки и ноги. — Сукуна? Сонный, растерянный, цепляющийся за обхватывающие его руки. — Просто продолжай оставаться таким же расслабленным. Прямо перед взглядом Итадори оказываются все использованные сегодня игрушки… все десять, разбросанные по покрывалу. Сам Юджи лежит на боку, на сгибе чужой руки, охватывающей его от шеи, поперёк, ко второму плечу, в то время как пальцы свободной руки Сукуны задевают чувствительный вход в тело Юджи, проникают в него и свободно раскрывают мышцы так, что туда, кажется, поместится человеческий кулак. Это почти больно… почти, потому что его тело готово, его тело согласно… и когда внутрь начинает толкаться огромный член, в этом практически нет болезненности. [огромный] Действительно огромный, втискивающийся по миллиметру, даже после всей подготовки. Юджи скулит в сгиб чужого локтя, пряча лицо, но открывая шею, чем Сукуна с удовольствием пользуется, прихватывая пацана за загривок, удерживая на месте, как дикий, собирающийся спариваться зверь. Рёмен ещё сильнее переворачивает Юджи, укладывает животом на постель, пропихиваясь на всю глубину, пока его яйца не шлёпнут по чужой заднице. Юджи хватает ртом воздух, Юджи пытается отстраниться. Сукуна не врал — Итадори ощущает, как натягивается кожа на животе, от того, что поселяется у него в кишках. Это почти пытка, это секс с не человеком, с таким-то ужасающим размером. Но Сукуна замирает, когда наконец оказывается внутри… и Юджи весь обмякает, наколотый и насаженный на чудовищный орган, как бабочка на иголку. Это все ещё кажется частью сна. Это и боль, и давление, и растяжение одновременно. Можно ли к подобному привыкнуть? Наверное, Юджи мог бы. Они тихо лежат в постели, замерев в этом моменте привыкания и узнавания друг друга. Итадори не просит вытащить, не стремится сбежать, хоть его тело и в шоке — Сукуна наслаждается этим, медленно разжимая челюсти и принимаясь зализывать глубокие лунки, оставшиеся от его же зубов, плавно заполняющиеся кровью. Свободная рука теперь поглаживает чужой бок, обводит рельеф мышц бедра… подхватывает под бедра и вынуждает Юджи вначале приподнять задницу, а затем вовсе встать на колени. — Шире ноги. Так проникновение будет глубже, а дискомфорт меньше. Хотя, казалось бы, куда ещё глубже? Итадори чувствует — ещё немного и его просто стошнит от такого давления, но Сукуна знает, что делает — к нынешнему моменту тело пацана настолько ослабло, что просто не в состоянии сопротивляться. Везде где надо мышцы расслаблены и податливы, подготовлены, размяты. Он медленно приподнимается, каждое движение выверено, не смотря на гудящее в голове удовольствие от полного погружения. Рёмен может сколько угодно дрочит один на один с собой, может трахать сопротивляющихся, не представлявших что именно их ждёт, идиотов… только это всё не то, по сравнению с мальчишкой, добровольно согласившимся раскрыться до мяса, чтобы пустить внутрь и принять до капли. — Помнишь стоп-слово? — Помню. Юджи утыкается в подушку, его затапливает чувствами, которым он даже названия дать не может. Но это именно те чувства, о которых он порой грезил наяву, не способный причинить сам себе нужный уровень вреда, просто не понимающий, как подняться выше уже достигнутой планки. Это — совсем не то, что резать себя ножом. Это то же, что дать нож в чужие руки и знать, что тебе не навредят сверх меры. Доверие. Не одиночество. Итадори рисковал, идя в руки незнакомца, о котором слышал лишь из чужих шепотков. Но получил больше чем мог представить. Сукуна крепко обхватывает, фиксирует бедра Юджи, чтобы мальчишка сам себе случайно не навредил… и начинает выскальзывать наружу, оставляя внутри болезненную пустоту. Но только затем, чтобы двинуться обратно, чтобы столь же плавно её заполнить. Интенсивность ощущений такая, что у Юджи тут же начинают дрожать ноги, не выдерживая этой пытки, они разъезжаются и если бы не Сукуна, то мальчишка просто рухнул бы обратно на одеяло. [вперёд] [назад] Такие простые движения и такая близость, какой Сукуна обычно лишён. Возможность удовлетворить дикого зверя внутри. Впрочем, Юджи уже выглядит как жертва… и всё равно ещё не кричит о том, чтобы его отпустили. Мальчик даже не представляет насколько дразнит чудовище. Ладонь Рёмена ложится на поясницу Юджи, заставляя по-кошачьи прогнуться в спине. У пацана приоткрыт рот, глаза смотрят в одну точку перед собой, на подушку капает слюна от того, как Итадори сконцентрирован на чужом члене, входящем каждый раз так, что кажется, даже задевает органы где-то внутри живота. Это и удовольствие и настолько на него не похоже, что действительно хочется закричать, соскочить, убежать и никогда больше не возвращаться, настолько оно «слишком». Но Юджи лишь послушно прогибается, как ему велят чужие руки и полностью концентрируется на ощущениях, отпуская самого себя и оставляя всю власть в руках Сукуны. Это… свобода. И ещё блядское доверие — доверие самого себя в чужие руки. А когда последние мысли улетучиваются из головы, то остаётся лишь жар и мелькающее в нём прикосновение к самым чувствительным точкам. — Представлял себе когда-нибудь как это будет у тебя в первый раз? То, что Рёмен может сейчас связно говорить похоже на чудо, ибо Юджи слова вспоминает с огромным трудом, а уж увязать их в предложения… с другой стороны, теперь даже голос Сукуны звучит низко, вязко, раскатывается волнами по телу Юджи. Мужчина ловит кайф от происходящего и это ощущается всей поверхностью кожи. — … быстро. Смазано. Наверное… жёстко. Именно так, как представляет большинство подростков, но с поправкой на предпочтения Итадори. — Ну, извини. Если я трахнуть тебя быстро и жёстко прямо сейчас… [толчок] — … нам все же придётся вызывать неотложку. Рёмен смеётся, продолжая удерживать свой плавный и неспешный темп, жёстко контролируя все и вся. Под звуки этого смеха Юджи чуть сжимается, всхлипывает… и начинает мелко дрожать, а сам Рёмен ощущает, как по его члену пробегают чужие судороги, пытающихся, но не могущих сжаться мышц. Запрокинув голову, Сукуна с силой нанизывает на себя Итадори, по самые яйца, наслаждаясь конвульсиями организма мальчишка с полуприкрытыми глазами. Ещё чуть-чуть… [толчок] — … красный. Юджи всхлипывает, сжимаясь ещё сильнее, находя все же свою крайнюю точку. И Сукуна замирает, с шипением на губах. Мальчишка снова плачет. — Извини… не могу… не могу больше. Как ни странно… бешенства нет. Рёмен медленно выскальзывает из чужого тела, откуда тотчас же начинает вытекать смазка, содержимое всей той бутылки, изведённое на пацана, ради этого момента. Содрав с себя презерватив, Сукуна переворачивает Итадори на спину и прижимается все ещё возбуждённым, жутко побагровевшим членом к плоскому животу мальчишки. Ловит его за руку, заставляет притронуться к бешено пульсирующей головке. — Сожми. Ты должен взять на себя ответственность за удовольствие партнёра, когда лезешь в чужую постель. Пацан судорожно выдыхает, в первый момент притискивая к себе член Сукуны, будто любимую игрушку. На искусанных губах появляется слабая улыбка… и она завораживает. Кэндзяку уже орал бы. Кэндзяку уже ушёл бы, хлопнув дверью. — Что же ты творишь, шкет… Последние слова тонут в глухом стоне, когда Юджи начинает гладить, начинает сжимать в такт пульсации, жёстко ведя своими крепкими пальцами. Впрочем, Рёмен не уверен, что именно доводит его до оргазма — эти движения или чужая счастливая улыбка.

Послесловие:

Комната насквозь пропахла благовониями, сексом и дорогим куревом. Это уже не апартаменты над клубом, а спальня Рёмена в особняке за городом. Юджи сегодня нет дома — у него поступление в университет, куда Сукуна отвёз пацана на собственной машине, заодно не забыв оценивающе пройтись взглядом по будущим одногруппникам своего мальчишки. Но стоять всю церемонию он не может — слишком много дел, так что с Юджи остаются его люди, следящие чуть издали. Пацан настолько наивный, что до сих пор не заметил гребаную слежку, надзирающую за каждым его шагом вот уже три месяца как, стоит только ему покинуть пределы особняка. Полулежащий на широкой кушетке, Сукуна с раздражением трёт переносицу, приподнимая очки и чуть прикрывая мерцающий экран ноутбука. Глаза болят и горят, будто туда песка насыпали, а впереди ещё телемост с европейским филиалом. Призывно тренькает телефон, требуя обратить на себя внимание. Обычно звук выключен, но на особо важные контакты все же оставлен. Переставив ноут с колен на пол, Рёмен пробегается глазами, по пришедшему сообщению, забирается во вложенные файлы, недоверчиво рассматривая чёрно-белые фото. — Сукин сын. Молодой высокий парень в какого однажды вырастет и сам Юджи, держит на руках свёрток с мирно спящим младенцем. Поперёк лба — до боли знакомый, широкий и грубоватый шрам от старой операции на мозге. Сукуна сам зализывал каждый шов, после того, как чуть не потерял брата из-за какой-то дрянной опухоли. «Итадори Джин» Ну да, конечно. И дата рождения Юджи — через пять месяцев после того, как сам Сукуна официально похоронил обгоревшее до неузнаваемости в аварии тело брата. Что там Юджи говорил? «Отец ушёл из дома, когда я был совсем мелкий» Кэндзяку. Сучёныш. Хитрый лис. Сукуна стискивает зубы так, что они могут раскрошиться. Бросил всех — и самого Рёмена и даже сына… племянника Сукуны. Эта мысль перекрывает все. В голове что-то щёлкает, будто ломается раз и навсегда. Внизу хлопает входная дверь. — Су, я пришёл! Нас сенсей развёз по домам, представляешь?! В углу, под кроватью, призывно и насмешливо блестит стальная цепь.