Когда шёл последний снег

Мы встретили друг друга, когда шёл последний снег. В душной комнате общежития не сиделось нам двоим. Серые хлопья монотонно лепили на затоптанную грязь, мешаясь с шумным дождём. Что-то непонятно тяжёлое давило, сжимало изнутри; так хотелось на свободу, но прямая давно замкнулась в круг. Выход был один. Ты курила в кабинке туалета, свесив босые ноги в окно, несмотря выпуская дым по ветру. Красные костяшки немели, с неохотой сжимая кулак. «Серое-серое небо проклинает весну», думала ты, когда зубы дрожали от накатывающей горечи. «Она совсем не вписывается в наш мир…» Хотелось страдать в холоде, болеть и не лечиться, спать и не просыпаться. Глаза слезились не то от ветра, не то от всего. Голый коридор веял воспоминаниями с первого курса. Раньше тишина казалась умиротворением, чем-то особенным. Тот момент, которым стоило наслаждаться, давно потерялся. Просто пусто. Шлёпки ещё неприятно щёлкали по обшарпанному линолеуму. Этот монотонный гул машин. Сквозило из открытых окон на кухне. Гудело однообразие. Не только я считала себя одной… на этом этаже. Думая, что все разъехались, ты не стала закрывать дверь на щеколду, а я, зная, что «на окне» занято, всё равно потянулась за ручкой. Уставшие голубые с чёрными синяками встретились с потерянными серыми. Но я зашла не спрашивая. Почему то, как по привычке, прохрустела запястья и, не отрываясь от кристально-пустых глаз, достала пачку. Ты была единственной, кому наплевать глубоко на поломанные ногти, порезы, шрамы и синяки. Хотела курить и курила. Пялилась без стеснения и глаза закатывала, так не двинувшись с места, не давая поднять головы. А у самой стёртые ноги щепало от снега, кровь грязью запеклась под ногтями. Я, нарочно не обращая внимания, втискивалась в просвет окна. Найдя те самые десять сантиметров свободы, чиркнула зажигалкой. Подоконник скрипел, прогибаясь, но не ломался. Показательно морщив нос, ты явно не оценила мои дорогущие chapman. Стипендии как будто не было… молоко, макароны и сигареты. А я взяла две пачки в долг. Пепел сдувало по жёлто-синим следам гибели чувств на твоих тонких дрожащих ляжках. Большая футболка скрывает не всё, не для меня. Я сильно хрипела. Прислонившись головой к раме, хотелось высунуться сильнее. Противный приторный запах какой-то фруктовой кнопки забивал нос, но ни сказать об этом, ни бесполезно ворчать, сил не было. Длинный бесполезный день. Я подумывала поднять глаза и вглядеться в пасмурную даль огромного города. Перестать бы пялиться на холодных-голодных собак, свёрнутых клубочком-комочком. Но меня прожигал взгляд. И не понятно, что там было… грусть ли, усталость, отвращение… Никогда не любила голубые глазища. От них холодало ещё быстрее, как и темнело. Они разглядывали подобно рентгену душу, царапали и опустошали. Но я любила зиму. Дым мельтешил в высь. Казалось, сразу же оседал под гнётом мокрых хлопьев. Как же тебе не нравился этот запах… Не нарочно. Я также поджимала уголки губ от твоей гари. Выдыхая через боль, лёгкие сипели, но ты не откашливалась. Чувствую это. А я держала дым, так и не решившись поднять глаза на твои. Минуты, не замечая друг друга. Игнорируя немое присутствие бессилием. Сгущалось серое небо. Может даже темнело или только нам так казалось. Зажглись первые огни в окнах огромных многоэтажек, еле различимые меж снежной тюли. Ветер становился сильнее. Завьюжило. Сигарета тлела медленно, и всё никак не кончалась. А бледно серо-голубой свет утекающего мгновения покидал нас. Меняясь на серый, просто серый вечер, день ускользал. Ни ободка, ни полоски, ни капельки солнца. Нам казалось, что это и есть смысл жизни. Именно здесь, в таких вечерах или днях, в этой холодной монотонности и растворен наш смыл. Наша тишина, только наша. А я ведь помню иное. Я помню смех из вечно закрытой кабинки. Небрежное хохотание искрилось теплом на треснувшей плитке солнечного дня; переливалось веснушками, горело, пылая. Я млела в тени пустоты по соседству. Всего лишь в нескольких сантиметрах через ту самую плитку, обращенную ко мне стороной ледяного молчания, была я. Тебя я узнаю всегда, а ты меня, может, и видеть не видела. Гулкий треск, невнятные фразы, копошения. А может там были и признания? Я лишь курила на этом прогнутом, остывшем окне после тебя. Голоса менялись, менялись месяца. Дни, недели, минуты сменяли секунды. А я всего лишь курила после тебя и другой сотни безразличных мне лиц здесь. Мне этого совершенно хватало, как и хватает сейчас. До боли кончиков пальцев, до немоты губ пробирало при каждом возгласе радости, при каждом немощном всхлипе. Это окно видит весь мир, больше нас знает о жизни. А мне не спокойно, почему-то. Только мне беспокойно, потому что я больше этого окна знаю о тебе. Пока тление играется с бумажкой, пальцы теребят то, что осталось от мятого фильтра. Пепел смешался со снегом. Где-то далеко внизу подобно ветру взвыл чужой лай. До мурашек чудно. Твой взгляд играл прядями моей русой макушки, ветром теребя и до того растрепанную чёлку пустой головы. Как будто больше не о чем думать, будто большего от этого момента мы взять не могли и не сможем. А нужно ли? Ради чего эти моменты… Встречи, дружба, отношения, разочарование? Синее мясо ступней нервно тряслось, стряхивая въевшуюся вьюгу. Белели-белели костяшки… Ноги затекали, липли к огненной батарее. Глаза часто моргали, тугой ком мотался на горло… Любовь моего вкуса прожила всего несколько минут, но цвела она ярко. Мне нравилось, как сигареты травили меня, душили и так легко погибали, растворяясь в пространстве распахнутой рамы. Да, у нас с самого начала было это общее. Конец ли это. Конец игры в молчанку со здоровьем или конец очередного безделья вечером? Не важно, ведь всё равно конец наступил. Подкрался незаметно, украв огонёк, порыв грубого ветра. Но почему ты не уходила? Почему не заперла дверь, я догадывалась, оказалось не знаю? Почему уже несколько дней ты одна на этом окне, в этом общежитии, в моём мире? Я потянулась за второй, не став ждать более не секунды. Немощность. Слишком сильно разъедало сонные глаза, слишком долго они не видели света. В пачке осталось всего пять. Пять лучших вечеров этого города, лучших ночей пустующей комнаты. Дрожащей рукой достала и вторую, сокращая любимый вкус. А ты… Я не заметила, правда, открытую ладонь подле своих локтей. Две маленькие жизни, один огонь. Так близко к тебе, ощущая противное дыхание арбузной кнопки. С боку прикрыла ладонью, толи чтобы собак не смущать, толи чтобы сохранить эту искру от неминуемой промёрзлой смерти. Конец к концу. Твоя накрыла мою. Погрейся. Мешали серые и голубые, не отрывали взгляда. Вдохи, выдохи вздохи… Ты была единственной, кому наплевать глубоко на поломанные ногти, порезы, шрамы и синяки…