Зажигалка и поломанное сердце в комплекте

                    Чан привык, что с отравленным и искореженным сердцем он может только брать. И именно это он и делает из одного темного, дымного и липкого вечера в другой. Он берет всё, что только захочет, за что только зацепится его взгляд.       Дорогой виски? Дешевый мохито? Сигары или сигареты? Изящные бедра и тонкая талия и их длинноволосая обладательница? Или крепкие бицепсы и широкие плечи спортсмена, лукавящего, что он без вредных привычек и принимающего из рук и губ Чана шот за шотом? Чтобы потом выгибаться под ним на влажных простынях отеля за углом?       У Кристофера это всё было. И есть. Каждый день. В любой момент, когда бы он ни захотел. Ведь с покореженным сердцем он может только брать. И делает это жадно. Без остановки.       И в этот вечер он не собирается ограничивать себя и отказывать собственным желаниям. Он уже выбрал, кого он хочет. Того, кто не в первый раз в этом клубе и уже не в первый раз следит за ним, не отводит взгляд, нагло смотрит, долго, заставляя Бана хмуриться, а затем головой качает, когда взгляд застилает скука, и больше не смотрит.       Чана это злит откровенно. Он уж точно не скучный!       Но сегодня тот парень даже не смотрит на него, полностью увлеченный каким-то смазливым и веснушчатым блондином, с которым они пришли вместе. Нет, Чан не следил. Он просто заметил.       И от этого пожирающее желание только сильнее разгорается: Чану хочется того кудрявого, черноволосого и мускулистого парня с ямочками на щеках. Хочется сейчас же. Поэтому он наглеет, заказывает два шота, игнорируя наличие спутника, и подходит к столику, вальяжно разваливаясь без приглашения.       — Привет, — Чан скалится, подталкивая стопку к хмурящемуся парню, а сам опрокидывает в себя свою, шумно выдыхая, когда алкоголь жжет горло, но руку радушно протягивает для пожатия. — Крис.       — Пошел нахуй, — веснушчатый парень оказывается вовсе не солнечным мальчиком, он рычит, глядя на холодно смотрящего на него Бана. Раньше Чану он бы очень понравился: утонченный, красивый, дерзкий, да и веснушки эти россыпью, а голос низкий… Но сейчас… Сейчас он смотрит только на эти кудри и нескрытые черной майкой бицепсы. Их силу почувствовать хочется.       Чан мечтательно прикрывает глаза, представляя, как эти руки будут сжимать бедра. Ему бы Чан отдался. Бан облизывается от одной только мысли.       — Кристофер или Чан. Как тебе больше нравится, — Чан игнорирует блондина полностью, продолжая хищно улыбаться своей цели на эту ночь.       — Мне никак не нравится, — он говорит впервые, и у Чана мурашки по коже от этого голоса с легкой хрипотцой. Нравится. И хочется ещё сильнее, поэтому он завороженно смотрит на красивые и нежные розовые губы, складывающиеся в очаровательный бантик. Совершенно не волнует, что они говорят и какие слова произносят. Чан представляет с ними совсем иную картину. Например, вокруг своего члена. Вновь мечтательная улыбка касается краешков губ, и он за ней совершенно не слышит чужих слов, ведь инстинкт, орущий громко, пока сердце дремлет, требует одного — присвоить, забрать.       — Оставь нас, пожалуйста, в покое, — брюнет не меняется в лице.       Полная стопка возвращается Чану, а его самого собеседник не удостаивает даже скучающим взглядом.       Чана это бесит. Гнев разрывает изнутри, поэтому… Он делает то, что у него отлично получается: топит себя в этой ночи, в алкоголе, в липких прикосновениях. Но к тому самому столику взглядом всё равно возвращается и ничего не получает взамен.       В конце концов, он оказывается один на холодной улице и долго пытается зажечь сигарету на заднем дворе клуба. Сегодня он не выбрал никого. Расхотелось. Чан снова и снова щелкает механизмом, поддаваясь разгорающейся злости.       — Ну наконец-то блять, — Бан плюется словами, когда пламя все же вспыхивает.       Сигарета тлеет раздражающе, а дым едко оседает в горле, но остановиться Чан не может. Затяжка следует за затяжкой. Кто-то выходит и проходит мимо, но Бан лишь продолжает выпускать дым в черное небо. Его трясет от разрывающей злости, и он сильнее тянет дым в себя, стараясь заполнить каждую клеточку тела.       — Одолжишь зажигалку? — знакомая хрипотца заставляет сжать фильтр губами. Он не верит себе, поворачиваясь на голос. — Пожалуйста.       Перед ним тот самый парень из клуба, кудрявый, мускулистый и в этой ужасной черной майке, облепляющей накачанное тело. Красивый.       Чан немного пьян, но все равно быстро находит ненавистную зажигалку и отдает ее, вкладывая в горячую ладонь. Чужое тепло пробегается по кончикам пальцев, бежит куда-то выше по венам, окольцовывая грудь, горло. Чан судорожно вдыхает воздух сквозь продолжающую горчить сигарету. Он не чувствовал такого давно.       — Спасибо, Крис, — щелчок, и огонек зажигалки добавляет блеска в темные глаза. — Со Чанбин.       Он возвращает зажигалку и делает затяжку, а Чан вместе с дымом выдыхает его имя, пробуя на вкус, пока самого тихо потряхивает от того, что его по имени назвали. Ночами он был "сладким", "малышом", "папочкой"... Много кем. Но от простого собственного имени кружится голова. С ним впервые за бесконечную тьму говорят ночью. Не просят, не умоляют, не шепчут на ухо, прерываясь на стоны. А просто говорят. Даже если это и "спасибо" за зажигалку.       Чан снова смотрит на парня рядом. Тот дергает уголком губ, когда дорожку дыма выпускает и поглядывает на Бана, ожидает чего-то, ведь Чан откровенно пялится.       — Чанбин, — Чан снова пробует его имя, усмехается, стряхивая пепел. Немного руки дрожат. — А где твой храбрый парень?       — Ликс? — губы Чанбина плывут в усмешке вместе с сигаретой. — Он уехал с каким-то танцором. И он мой друг. Просто друг.       — Ясно, — Чан снова долго смотрит на него, изучая, вглядываясь. Сам не понимает и не замечает, как каждый завиток кудряшки на сердце ложится, но все равно скользит глазами по Чанбину. И сердце несколько раз усиленно стучит, отзываясь на "просто друг". Бан велит ему заткнуться, но дышать немного спокойнее начинает.       — Спасибо, Крис, — сигарета летит на землю и, докурив и поблагодарив, Со тихо уходит, не прощается и не оглядывается. А Чан выкуривает еще одну сигарету, долго провожая взглядом даже его тень в эту темную ночь.       А в следующий раз Бан уже ждёт Со за его обычным столиком и дарит зажигалку. Просто так. Чтоб запомнил.       Впервые за долгое и темное время Чан что-то кому-то отдает, а не берет.       Спустя еще встречу они начинают разговаривать, а Бан начинает приходить в клуб только с одной целью — Со Чанбин.       Его увидеть хочется, как вдохнуть сигаретного дыма. До дрожи и ломки.       Со временем скука пропадает из чужих глаз. А Чанбин и Чан — из клуба.       Встречи перерастают в свидания, а Чанбин доказывает Чану, что не все обязательно должны его ранить, а ещё что его сердце может вновь зацвести.              И в один летний вечер своей жизни Чан находит себя на балконе квартиры, которую он теперь называет домом.              От этажа кружит голову, как и от теплого ветра, лезущего в лицо и кудри. Зато он послушно уносит сигаретную дымку навстречу оранжевому закатному солнцу.       Чан делает еще одну затяжку.       — Готов? — его обнимают со спины, сильно сжимая талию. Бан прикрывает глаза: он обожает это чувство, ощущение чужой силы. Оно дарит безопасность.       — Докурю, и можем идти, — Чан стряхивает пепел в жестяную банку из-под кофе. Они так и не сообразили купить пепельницу. Но ему и так нравится. И он точно знает, что Чанбину тоже.       — Ну уж нет, — Чанбин отпускает его и облокачивается на перила балкона. — Теперь уж я докурю, а потом мы пойдем.       Он смеется вредно, заливисто, морщит нос и ухмыляется, отчего Чан не может сдержать улыбку.       — Зажигалку дашь?       Чан без слов отдает ему зажигалку, хотя прекрасно знает, что у Со в кармане лежит одна. Та самая.       Но Чану нравится это звенящее чувство в груди, когда их пальцы соприкасаются. Нравится так же сильно, как в первый раз.       Они курят молча, Чанбин бросает окурок в банку к окурку Чана. И льнет поцелуями к губам, смешивая остатки сигаретного дыма. Чану не нравятся сигареты Со, дурацкие ментоловые, но он не может остановиться в поцелуях. Руки на талии, чужие горячие ладони — на его бедрах. И большего ему в этой жизни не надо. Только Чанбин, прижимающий его к себе, оглаживающий каждый изгиб тела и шепчущий в самые губы, когда становится необходимым прерваться для пополнения запасов кислорода:       — Шевели задницей, Крис, — Чанбин шлепает его по ягодице и со смешком отпускает губы. — Иначе опоздаем в ресторан. Если у них закончатся короткие ребрышки...       Чан морщится от шлепка и смеется громко от недовольного лица напротив.       — То ты меня съешь? — Бан выгибает бровь, заискивающе смотрит в шоколадные глаза и нарочито картинно прикусывает пухлую губу, мечтательно вздыхая. Он был бы так не против...       — И это тоже, — Чанбин угрожающе сжимает ворот черной рубашки Чана, но всё же снова целует в губы, прижимая к себе. — С годовщиной, Крис.       Чан смотрит ему в глаза и кивает, теряя все слова от осознания важности дня.       Для него это не просто день.       Для него это начало целой новой жизни, когда он обрел покой, обрел целый дом и счастье.