well enough to know.

      тёмное помещение пахнет сыростью, на столе стоит лампа, свет от которой заставляет зажмуриться. мурашки бегут по нежной коже, какую одели в ремни и верёвки, оставляя на ней до кучи еще и следы. тело неприятно дрожит от холода и голода, а, может, и страха, но пока даже непонятно, чего стоит бояться. наверное, всего?       йеджи оглядывается и не находит рядом с собой никого. на столе всё мерцает эта чертова лампа, нагоняя тревожные мысли. она помнит только свою свадьбу, счастливые лица родных, золотые кольца на безымянных пальцах с любимым, клятвы быть и в горе и в радости. и помнит, что напротив них стояла рюджин. рюджин… она стояла, пока все сидели. она не хлопала, пока все шумели. она не улыбалась, когда у всех был рот до ушей.       ледяные ладони ложатся ей на плечи, и она вздрагивает, прощаясь на миг со своей жизнью. она смотрит в пустоту, боясь пошевелиться, а уж тем более оглянуться. йеджи задерживает дыхание, зажмуривается, ожидая исхода.       — я знаю, что тебе страшно. но я очень не хочу, чтоб ты боялась меня, слышишь? — до боли родной голос бьёт по перепонкам, словно разряд тока.       да и йеджи самой отчасти кажется, что сейчас она сидит на электрическом стуле. по крайней мере, она уже готова к пытке. она знает, чем всё это кончается, знает, что есть куча ненормальных психопатов. и их не так то просто вычислить даже в собственном кругу общения. но она искренне надеется, что всё это неправда.       хван вцепляется посильнее в ручки стула, стискивая челюсти, пытаясь удержать выступающие слёзы. она не верит, что всё это происходит здесь и сейчас. не верит, не верит, не верит. чёрт.       — почему ты плачешь? почему? — шепчет рюджин, беря в свои ладони лицо старшей, поворачивая к себе. — ты же была так счастлива на этой своей свадьбе, ты так мечтала об этом принце на белом коне и роскошной жизни. почему?! — шин пихает стул в сторону, сама отходя к столу с лампой. кажется, сейчас она готова раскидать здесь все вещи, разгромить здесь всё, как разгромили когда-то её сердце.       — ты совсем забыла про меня. и я решила тебе напомнить, что я всё ещё существую, что я всё ещё есть в твоей жизни. ты просто выкинула меня из неё, как мусор… — бормочет рюджин. — но я не мусор, слышишь?! я всё ещё твоя подруга, хван! — кричит она, сминая какие-то бумаги на столе.       йеджи может только съежиться, посильнее вжавшись в стул, хоть и так связана по рукам и ногам. ремни на ребрах неприятно мешают дышать, а колени постепенно начинают затекать, но она терпит, терпит, сглатывая ком страха, боли, отчаяния. девушка молчит, боясь столкнуться взглядом с рюджин, и правильно делает, потому что иначе шин просто сорвется с цепи, как бешеная собака.       — я не знаю, зачем всё это сделала. я не знаю, что с тобой делать дальше, я просто… хван, мне было так больно. это всё просто отвратительно, ты понимаешь? — младшая держится за голову обеими руками и устремляет взгляд на йеджи.       а йеджи ничего не понимает. у неё каша в голове, она не знает, что ей чувствовать, как себя вести. она в этом человеке не видит пока никого: ни чудовища, ни своей подруги, никого. безликое существо, полное диких идей.       — неужели ты правда ничего не понимаешь? хватит строить из себя дуру, йеджи! — девушка ударяет по столу кулаками, снова смотря на хван, она начинает рыдать, закрывает рот рукой, присаживается рядом с пустым стулом в паре метров от старшей.       — я не хочу делать тебе больно, но ты так сильно ранила меня. ты просто растоптала меня, йеджи. а я ничего не могу с этим сделать.       и что ей ответить на это? что ей сказать, чтоб закончила весь этот спектакль, развязала йеджи и дала ей сбежать отсюда куда подальше? о, нет, ничего из этого она не сделает. хван знает рюджин. какой бы та ни была, она знает про неё всё. в какой-то момент девушка чувствовала, что стоит на волоске от чего-то безумного, чего она не сможет никогда забыть.       она знала, что играла с огнём.       доигралась.       — ты же не любила его, да? не любила, я знаю. — шин подбирает под себя колени и принимается ползти к йеджи, от чего её грудь вздымается чаще. страх накрывает с головой, но старшая даже не может кричать. она чувствует, как дышать становится труднее, и пытается глотать воздух так жадно, как только может.       — ты любила только меня. я всегда была твоей, йеджи, — тонкие пальцы ложатся на чужие колени, которые начинают дрожать.       — я знаю тебя лучше всех на этой планете, лучше, чем он, лучше, чем твоя мать. она и не знает, сколько у тебя секретов от неё, да? я же знаю, как тебе нравится. только я знаю, — рюджин стоит перед ней, жадно целуя чужие губы, поглаживая бёдра, обтянутые джинсами. йеджи сжимает ладони до побеления костяшек, зажмуривая глаза. они обе сумасшедшие. они обе просто чокнутые, если не хотят останавливаться.       — как он делал? мне делать так же? тебя ведь воротило от этого. я видела твой измученный взгляд, когда он нависал над тобой. — снова целуя, шепчет шин, и йеджи начинает медленно терять рассудок, подходя к пред-истеричному состоянию.       она чувствует себя абсолютно голой перед этим человеком, который почти готов её изнасиловать, истерзать; который почти готов вынудить из неё все признания, которые она топила в себе столько лет, стремясь к идеальной жизни, идеальному сценарию.       — тебе не нравится так, я знаю, — окинув взглядом её тело, продолжает младшая. — тебе нравится нежно, без спешки. как это делали мы с тобой.       йеджи хочется кричать. хочется брыкаться, вырываться, сопротивляться, и хоть её рот не залеплен скотчем, не заткнут какой-нибудь грязной тряпкой или ещё чем похуже, но её словно лишили голоса. она пытается, но ничего не выходит. скулы сводит и, кажется, её сейчас стошнит, поэтому она сплёвывает собравшуюся слюну, стараясь прийти в себя, шумно хватая глотками воздух.       — пожалуйста, позволь мне продолжить. ты же позволишь, да? всегда позволяла, я знаю, йеджи, — шин довольно улыбается, нежно целуя ту в плечо, играясь с выбившимися рыжими прядями, сама же отвечая на свои вопросы. она заставляет чувствовать старшую не то что грязной — но желающей. она заставляет нуждаться в себе. будто йеджи сама подцепила рюджин и заставила приставать к себе. но это ведь не так. это…       ледяные пальцы скользят под майку, вызывая дрожь в чужом теле, и рёбра встречаются с тёплой ладонью.       — холодно, да? — с еле слышной заботой произносит шин. — я могу тебя согреть. ты не любишь, когда тебе холодно, я знаю. тебя ведь бесило, когда он включал кондиционер, когда он толкал тебя в холодную воду, чтобы «освежиться». я помню всё. я больше не позволю тебе мёрзнуть, йеджи. — она встаёт с колен, поглаживая старшую по голове, прижимая к себе.       хван морщится, пытаясь отвернуться от проворных рук хотя бы лицом, но ничего не выходит, и рюджин наклоняется для поцелуя. она рвано стонет в чужие губы, наслаждаясь приятными ощущениями, и старшая чувствует, как голова начинает кружиться.       шин всегда так делала. всегда думала, что она может так сделать, потому что йеджи в жизни бы не оттолкнула её. и сейчас она начинает об этом жалеть.       — я готова была на всё ради тебя, а ты снова выбрала его. ты просто наплевала на всю нашу дружбу, пытаясь быть правильной девочкой, гордостью семьи. но со мной не надо быть правильной, йеджи. со мной ты можешь быть той, кем всегда была. — рюджин садится на чужое колено, овивая одной рукой шею напротив, шепчет в губы, чуть надавливая второй на горло хван. — ты же хочешь. всегда хотела.       — встань, — кряхтит старшая. — прошу тебя, просто встань с меня.       — ты же знаешь, что я не сделаю этого. я не хочу лишать себя такой возможности. и тебя тоже.       — я не хочу тебя. никогда не хотела, — хван смотрит ей в глаза, стараясь быть сильной, стараясь не поддаваться этому властному голосу, который вынуждает её податься вперёд.       — скажи эту чушь своему муженьку.       рюджин перекидывает ногу через колено, начиная ёрзать на нём вперёд-назад, и йеджи наконец хочется вырваться из крепкой хватки, хочется всё остановить, скинуть её с себя, но младшая продолжает, обхватывая обеими ладонями её шею, не стесняясь своих же стонов. они пожирают друг друга взглядами, зная, что нет более омерзительного, чем то, что они делают сейчас.       — ты всегда выбирала его, этого подонка, который не умел обращаться не то что с женщинами — с вилкой и ножом.       — он был лучшим из всех, с кем я встречалась, — на выдохе произносит йеджи.       — ты ошибаешься, хван, — рюджин целуется развязно, толкаясь языком в чужой рот, всё так же двигаясь в медленном темпе, — я была твоей лучшей.       и старшая не может сказать «нет». снова чертов блок, будто ей язык оторвали за то, что он встретился с шин. так нельзя, нельзя молчать и подтверждать её слова. нельзя-нельзя-нельзя.       — не была, — грубо кусая в ответ мягкие губы напротив, выговаривает она.       — значит стану, — уверенно отвечает рюджин, — прямо сейчас.       и тут же кладёт свои ладони на тонкую талию, сжимая её, заставляя чувствовать себя хван как в капкане.       — ты прекрасна, йеджи, — пододвигаясь ближе шепчет той на ухо шин. — он когда-нибудь говорил тебе такое? хвалил тебя?       йеджи и сама знает, что нет. нет, никогда. да не нужен был ей этот идиот, который едва ли сделался бы хорошим отцом для её детей.       — замолчи. ты ничего не знаешь обо мне, — и с уст предательски слетает стон, когда рюджин ледяной рукой сжимает чужую грудь, приподнимая тонкую ткань, проходится горячим языком от живота до ареолы. хван сильнее толкается к возбуждённому телу, откидывая голову назад, понимая, что хочет ощутить на себе больше рюджин. этот контраст грубости и нежности заставляет её сходить с ума.       — я знаю о тебе всё, йеджи.       она не может, не может больше этого отрицать. её голос становится настолько жалобным, что ей стыдно за каждое своё следующее слово.       — развяжи меня, — произносит старшая. — развяжи меня, и покончим с этим, рюджин.       — я не могу, — шин нежно поглаживает чужую щеку, продолжая двигаться, создавая желаемое трение, — ты бы знала, как тебе идут эти ремни.       — рюджин, сними их, прошу, — йеджи, честно, пытается сохранять спокойствие, но младшая сводит её с ума, заставляет задыхаться. она подчиняет её себе, заставляет чувствовать себя уязвимой. шин смотрит её в глаза, долго молчит.       — нет. — и снова так бережно целует, словно это не она уволокла хван в какой-то тёмный подвал, украла её у законного мужа.       да плевать она хотела и на их свадьбу, и на их кольца, на родню йеджи. были бы у них мозги, они бы никогда не выдали её за того ублюдка. она убеждена, что старшей лучше всех только с ней. только с ней она будет счастлива, ведь они знают друг друга с самого детства. они знают друг о друге всё.       — тебе ведь тоже нравится, не ври, — рюджин еле касается её подбородка, проталкивая большой палец в чужой рот. — ты выглядишь бесподобно, — шепчет она на ухо йеджи.       и йеджи чувствует, как будто её закинули в ад, в горящий котёл с чертями, где они пляшут вокруг неё, а она — медленно лишается рассудка, пока шин так сильно издевается над ней, пока шин делает с ней всё, что хочет. может, она и впрямь заслужила? не нужно было рассказывать ей ни о чём, не нужно было так слепо доверяться этой психопатке, которая хочет её всю и сразу до самых костей.       но рюджин ведь совсем не психопатка. йеджи не верит в это. может, её просто нужно пожалеть, дать то, чего она желает больше всего? может, тогда всё это закончится?       хван чувствует, как адреналин шкалит в крови, а руки дрожат, и младшая доводит её, приставляя колено меж её ног, от чего та откидывает голову, испуская протяжный стон.       — видишь, тебе нравится, — констатирует рюджин. и ей хочется врезать за такую самодовольность. не для того она рассказывала шин свои секреты, чтоб та так издевалась над ней. это вызывает в ней такой горький стыд, от которого йеджи так сильно хочет спрятаться, но в итоге сама тянется для нового поцелуя.       она спятила. она всегда была слаба перед рюджин. но чтоб поддаться ей в такой игре? насколько надо быть отчаянной для этого? видимо, её муженёк был и вправду настолько плох.       — рюджин… — её имя звучит на устах хван так отвратительно, что ей хочется отпустить самой себе затрещину. неужели она действительно просто готова сдаться ей?       шин скользит ладонями по её полуобнажённому телу без грубости, прерывисто дышит ей на ухо, двигаясь ближе. она ластится о чужие щёки, оставляя меж лицами считанные миллиметры.       — я ведь на всё была готова для тебя, — шепчет она, и по йеджи словно караваном слоны проходятся, раздавливая её изнутри. она не хочет больше слушать её, это хуже любой пытки. — может, мы ещё можем всё исправить?       они обе знают, что нет.       хван смотрит на неё с разочарованием, ожидая новый удар, знает, что рюджин не успокоится, пока не получит своё. и кровь бурлит в венах от одной мысли, что она будет делать дальше, насколько далеко она готова зайти, если всё это не имеет никакого смысла.       младшая обхватывает тонкими пальцами горло, надавливая на него, и тогда йеджи полностью ломается. она выглядит жалко — когда вся её жизнь только в одних руках шин; когда у неё есть только один вариант — прекратить сопротивление и просто позволить рюджин всё, что она хочет. она заслужила.       — прекращай, — цедит сквозь зубы шин, — ты же знаешь, я ненавижу обращаться с тобой так.       что-то с хрустом ломается в груди, а собственные мысли не дают вздохнуть. черт бы побрал эту шин рюджин, по которой одна психушка только плачет вместе с хван.       — пожалуйста, просто отпусти меня, рюджин, — по её щеке предательски течёт слеза, и шин целует её щеки, стараясь успокоить. — просто обними меня, и забудем всё это, ладно?       йеджи накрывает отчаяние в самый неподходящий момент, она не то что боится — не хочет представлять, каково это — чувствовать шин на себе. не в таком положении. неважно, как она теперь выглядит, единственное, чего хочет старшая — чтоб всё это чёртово безумие поскорее закончилось.       — поцелуй меня, — вдруг шепчет рюджин. и хван немедленно мажет губами по чужим, пытаясь сдерживать рыдания. — ты мне это не простишь, да?       — просто дай мне уйти.