По рукам

      Насколько у вселенной должно быть извращенное чувство юмора, если она по сей день позволяет происходить тому, что происходит? Это было самым часто задаваемым вопросом, который Чуя никогда бы не озвучил вслух, но часто обдумывал сам с собой. Годами, если точнее. Он думал об этом примерно с пятнадцати, хотя суть и глубина вопроса с каждым годом преобразовывались вполне радикально. С самого начала это было что-то вроде: в чем он, молодой парень, провинился настолько, что стал вынужден тратить уйму своего времени на явно полоумного человека в бинтах?       В жизни Чуи Накахары было много Дазая. Это было порой удивительно, чаще раздражающе, и почти всегда поразительно.       С годами этот вопрос не исчез, но стал далек от своей изначальной формулировки. Теперь он солгал бы, если бы сказал, что не доволен тем, что происходит. И куда чаще теперь размышления о странных замыслах вселенной вызывают внутри мягкий трепет, оседающий приятным ощущением в груди.       Он думает об этом и прямо сейчас, пока ведет языком аккуратную дорожку по бледной коже, прямо там, где шея переходит в плечо.       — Не хочешь ускориться? — мягкий шепот прямо в ухо вызывает довольную ухмылку.       — Не ври, что тебе не нравится, — не отрываясь от своего дела, мычит Чуя куда-то в плечо Дазаю.       Руки, до этого момента поглаживающие спину Чуи, переходят на шею. Дазай царапает короткими ногтями кожу, намекая на более решительные действия.       — Я раздет уже примерно вечность.       Это не совсем так.       — Потренируйся в терпении, — хмыкает Чуя в ответ, оглаживая ладонью податливое тело перед собой. Он может бесконечно долго заниматься этим — медленные, почти ленивые прикосновения вызывают у него странный восторг в груди. И он бы мог быть быстрее, правда. Если бы не знал, что Дазай, вопреки своим наигранным возмущениям, получает от подобного едва ли не большее удовольствие, чем он сам.       Чуя опускает голову и прикусывает кожу прямо на ребрах. Она тонкая и в этом месте практически не тронута шрамами. Тяжелый выдох сверху лишь подтверждает, что он оказался прав — Дазай млеет от всего этого. Возбуждение, заполняющее тело, может и подождать, потому что Чуя умеет его подпитывать. Это всегда хорошо — то, что он может сделать с капризным бывшим напарником всего за полчаса, пока оттягивает удовольствие.       Ладонь осторожно проходится в непосредственной близости от твердого члена. Чуя массирует худое бедро, продолжая изучать языком и зубами то, что изучил уже давно. Сотни раз до этого.       И раз за разом он хочет утонуть в происходящем — в ощущении тепла, растекающемся по венам, когда он вот так, практически невесомо, водит кончиками пальцев по желанному телу. Когда получает в ответ все эти комментарии, прерываемые тихими стонами. Когда в конце концов дает Дазаю то, в чем тот нуждается — молчаливую нежность и жгучее удовольствие, позволяющее после растечься по кровати и забыть о тяжелых буднях.       — Это почти жестоко, — ворчит Дазай, сдавливая бедрами горячие бока.       — Ты был мафией. Жестокость не должна пугать такого, как ты.       Чуя не стал бы отступать вот так просто. Они оба знают, что в итоге будет потрясающе. Просто Дазай не из тех, кому нравится молчание даже в такие моменты.       — Она не пугает. Я почти разгневан.       Жалкую попытку подтвердить свои слова Дазай выражает подергиванием за кончики рыжих волос. Будто это действительно хоть отдаленно походит на гнев.       — Твое тело говорит мне обратное, — Чуя наконец поднимает глаза от бледной кожи и всматривается в теплый взгляд карих глаз. Он сжимает бедро еще раз, прежде чем проследовать рукой к поднимающейся груди и поиграть подушечкой пальца с соском.       Дазай выгибается снова, прижимается еще ближе, словно того, что они уже практически единое целое, недостаточно.       Чуя давно знает, как назвать то, что между ними происходит. Это настолько очевидно, что даже смешно. Дазай знает это тоже, и невысказанное признание скользит в общих движениях и взглядах, мечется между губами, когда Чуя поднимается, чтобы оставить поцелуй и провести своим языком по чужому. Они оба знают.       Просто Чуя много рассуждает об этом у себя в голове.       Дазай же много об этом молчит.       Потребность во взаимном удовольствии уже не столько физическая, сколько куда более глубокая. И Чуя едва может сам упражняться в своем терпении, поэтому вновь спускается ниже и проводит языком по твердому члену, не отрываясь взглядом от удовлетворенного лица. Он мягко шлепает ладонью по бедру, без слов прося развести ноги шире. Дазай подчиняется мгновенно, чем вызывает легкую ухмылку.       — Давай уже, ну… — Дазай запрокидывает голову и запускает пальцы в растрепанные им же рыжие волосы, подаваясь бедрами навстречу теплому рту.       Столько просьб за раз — практически предел, который даже самый терпеливый на свете человек не смог бы преодолеть. Не тогда, когда длинные пальцы мягко массируют кожу головы, практически умоляя начать двигаться.       Чуя мокро облизывает длину, собирает кончиком языка горьковатый привкус с головки. Прикрывает глаза, опуская голову в медленном темпе. Тянется пальцами к напряженному пока еще кольцу мышц и дразнит там легкими касаниями, надавливает на мягкую кожу, пока не продвигаясь внутрь, но намекая на скорое продолжение. Он заслуживает этим движением несколько томных вздохов, от чего только сильнее приходит в восторг.       И не сразу понимает, что звон в ушах от удовольствия это не то, что он на самом деле слышит. Телефон разрывается в звонке на прикроватной тумбе.       Движения пальцев в его волосах прерываются, когда Дазай издает возмущенный стон. Это не тот тип стонов, который возбуждает Накахару, но он приподнимает голову в попытке разглядеть имя на дисплее мобильного.       — Блять, — роняет он неосторожное слово, которое рушит атмосферу уединения за секунды.       — Не говори, что это Мори.       — Не буду. Ты сам сказал, — раздраженно бросает он в ответ и тянется, проводит пальцем по экрану телефона. — Слушаю, босс.       Он следит глазами за разочарованием, которое заполняет лицо на подушках. Дазай не издает и звука, но Чуя понимает, что он улавливает суть звонка. Босс мафии — не тот человек, который может позвонить в полночь ради того, чтобы осведомиться, как дела у его верного исполнителя.       Чуя мрачно кивает и соглашается с монологом, звучащим на другом конце провода. Через минуту и краткое «понял, буду», сбрасывает звонок и роняет голову на мягкое бедро, которое поглаживал пальцами все это время.       — Теперь это вдвойне жестоко, — дуется Дазай, без слов понимающий, что желанное продолжение откладывается на неопределенный срок.       Чуя что-то бурчит недовольно, но Дазай и слова не может разобрать, потому что этот слишком — по его мнению — верный исполнитель мафии уже мечется где-то около кровати, подбирая раскиданную по полу одежду.       Это было частью их рутины, потому что иначе никак — работа в мафии и агентстве не та деятельность, которая требует от тебя только строго определенных часов работы. И совсем не та, которая гарантирует тебе полную безопасность и спокойные ночи в теплой постели.       — Вернусь через пару часов, — бросает Чуя краткое обещание, приглаживая волосы перед зеркалом. Он одевается за считаные минуты, морщится от того, как ткань плотных брюк неприятно давит на явное возбуждение.       — Чуя должен мне великолепную ночь, — хмыкает Дазай, лениво поглаживая свое уже остывающее тело. Проводит пальцами там, где всего минуты назад прокладывали невидимые маршруты пальцы бывшего напарника. Вздыхает, потому что это никогда не сравнится с теми ощущениями, которые он может получить от другого человека. Строго определенного человека, на самом деле.       — Знаю, — Накахара спешно застегивает чокер на шее. Последняя неизменная деталь, дополняющая образ грозного исполнителя мафии.       Дазай ощущает себя сокрушенным. Они довольно давно не были вместе в этом плане, так что он на самом деле расстроен теперь. Все, что остается — дожидаться в огромной кровати в их огромной квартире и надеяться, что Чуя вернется не слишком измотанным и не слишком в крови. Хотя Дазай никогда не был против вида крови на великолепном теле своего любовника, если, конечно, кровь была вражеской. Бордовые пятна на бледной коже просто превосходно сочетались с медным отливом волос, о чем Дазай неоднократно повторял. И пусть в ответ получал лишь отмашки и бормотание о том, что он болен на голову, от своих устоявшихся убеждений не отказывался.       Вопреки глупым надеждам, Чуя вернется домой спустя пять часов, полностью измотанный и чертовски злой. Его будет ждать горячая ванна, за которую он будет молчаливо благодарен и зеленый чай, после которого он лучше спит. Он свалится в кровать ближе к утру, когда Дазай уже начнет собираться в агентство, потому что кое-кто вполне убедительно объяснил ему несколько раз, что скинет с постели, если тот не станет вовремя ходить на работу.       Размышления о замыслах вселенной посещают и Дазая в том числе, и он знает, что это бредово — в их ситуации уповать на что-то настолько абсурдное. Однако не может избавиться от ощущения, что то, что они имеют сейчас, не случайно. Словно так оно и должно было быть с самого начала, с того самого дня, как они впервые встретились и едва не впились друг другу в глотки, разрывая голосовые связки во взаимных возмущениях.       Дазай теперь едва может сдержать улыбку, вспоминая их общее детство. Довольно странно — с теплом вспоминать мафию, организацию, с самого начала угнетающую его и без того неустойчивую психику. Самым странным образом в темноту прошлых дней прорвался яркий вихрь, который по сей день не желает отпускать. Дазай и не хотел бы быть отпущенным, просто это не тот факт, который он в состоянии озвучить на данном этапе их странных отношений. И Чуя магическим образом понимает, даже при всей своей прямоте, при всех своих вечных возмущениях о том, что Дазаю тоже следует говорить прямо о своих мыслях и желаниях. И именно тот факт, что он понимает, наводит на мысли о том, что иначе в их жизнях просто и быть не могло.       При всей своей атрофии чувств, Дазай стал тем, кто завоевал катастрофически эмоциональный ураган. Крикливый, будоражащий кровь.       И невероятно чувствительный.       Особенно в такие моменты как этот. Глаза завязаны, руки надежно скреплены наручниками. Губы приоткрыты для тихих стонов, вырывающихся почти с каждым прикосновением Дазая.       Он старательно оглаживает тело, утонувшее в мягкой постели.       — Что бы Чуя сделал, оставь я его прямо сейчас в таком положении? — Дазай игриво шепчет вопрос и прикусывает уже покрасневшую мочку уха.       — Убил бы тебя, — легко отвечает Накахара и кусает в ответ, резко вывернув шею.       Дазай шипит от боли и недовольно цикает. Ладонь взлетает почти инстинктивно — громкий шлепок нарушает тишину спальни, оставляет краснеющий след на упругой ягодице. Стон неожиданности ласкает слух. Дазай сжимает горячую плоть пальцами, с нажимом поглаживает покрасневший участок кожи.       — Как невежливо, Чуя, — хмыкает, но не удерживает в себе нотки одобрения.       Чуя всегда вызывал слишком много всего. На первых порах Дазай идентифицировал жгучесть в груди как раздражение, со временем оно же переросло в назойливый интерес. Куда позже это превратилось в тяжелейшее влечение, почти неодолимое и грызущее изнутри. Чуя, казалось, не замечал, что сбивало с толку. Дазай настолько отчаянно провоцировал этот сгусток чистейшей агрессии на любые действия в свою сторону, что даже смешно теперь от воспоминаний.       Гневный Чуя, взбешенный Чуя. Острый на язык, нахальный, темпераментный. Все это нельзя было пропускать мимо, и Дазай не знает теперь, смог ли бы, даже если бы захотел. Потому что этот рот, раскидывающий неподобающие слова, слишком сильно притягивал к себе каждый раз, когда оказывался в непосредственной близости. И эта странная одержимость уже давно начала походить на что-то, граничащее с зависимостью, но Дазай никогда не отрицал свои странности. По крайней мере, в последнее время.       Ему очень сильно повезло, и он может с легкостью назвать это самым главным везением в жизни. Повезло с тем, что этот самый эмоциональный Чуя совершенно не против отдаваться ему вот так — бесстыдно и дерзко, не теряя при этом совершенно своего жесткого очарования.       — Я мог бы задушить тебя прямо этими наручниками, — словно в подтверждение мыслям Дазая, хрипит Чуя, дергая обездвиженными над головой руками.       — Это заводит, не так ли? — усмехается Дазай, прикусывая уже кожу на животе.       Смазанные пальцы без предупреждения проникают внутрь горячего тела, и Дазай сам едва не теряется от восхитительного стона сверху. Он плавно двигает двумя, прежде чем ускорить темп. Чуя податливый в такие моменты, но если почувствует настоящий дискомфорт, то Дазай рискует на самом деле быть задушенным любым из возможных способов. И, какой бы тягой к прекращению своей жизни не обладало его сознание, прямо сейчас это не то, чего бы ему хотелось. Не тогда, когда прямо перед глазами разворачивается картина, недоступная никому более.       Тяжелое дыхание заставляет грудную клетку вздыматься в резких движениях, на шее уже расползаются красные пятна от укусов. Ягодицы потемнели от полученных шлепков, член твердый и готовый к тому, что Дазай собирается предложить ему прямо сейчас.       Вибрация телефона раздражает слух, но он старательно абстрагируется от звонка, памятуя об обломе прошлой ночью. Если Чуя не тот, кто может игнорировать приказы босса из-за своей высокой должности — пускай. Зато Дазай вполне может себе это позволить, просто потому, что ему наплевать на все, что находится за пределами спальни в моменты их близости.       Звонок повторяется сразу же после завершения первого. Чуя недовольно дышит и поворачивает голову, хотя из-за повязки разглядеть ничего не может.       Дазай ускоряет движения пальцами и сгибает их внутри, вырывая из чужой груди отчаянный хрип. Если что-то и сможет отвлечь Накахару от настырного звонка, так это удовольствие.       — Отве… ах, блять, ответь. Дазай!       — Нет, — спокойно отказывается Дазай, отводя свободной рукой ягодицу в сторону. Для усиления ощущений. В качестве отвлекающего маневра.       — Если твой придурочный напарник снова ворвется к нам в квартиру, я придушу… вас обоих, — Чуя практически рычит, сам насаживаясь на длинные пальцы. Дазай может расслышать отчаяние в его голосе.       В голове проносятся воспоминания о том случае, когда Куникида действительно выделил в своем расписании время на то, чтобы притащиться к Дазаю домой. На пороге его встретила грозная мафия в лице сонного в свой выходной Накахары. А затем Дазай получил настоящий скандал и тонну нелестных отзывов о своей работе, за что потом обижался еще несколько дней.       Повторять действительно не хотелось. Третий звонок раздается вибрацией по комнате, и Дазай стонет раздраженно, но тянется к телефону. Принимает вызов и оставляет мобильный прямо на животе Чуи, за что получает недовольное шипение.       Он ничего не говорит, но продолжает двигать пальцами внутри желанного тела, гадая, на сколько хватит выдержки Накахары. Тот явно понял, что любой издаваемый им звук будет прекрасно слышен на той стороне провода, и крепко сжимает зубы, будучи не в силах отпихнуть бывшего напарника со связанными руками.       — Дазай-сан! — из мобильного слышится напряженный голос Накаджимы. — Вы срочно нужны нам прямо сейчас! Я понимаю, что поздно, извините, просто это важно и…       — Чего там? — с наигранной скукой спрашивает Дазай, не прекращая движений пальцами.       Чуя задерживает дыхание и жмурит глаза под повязкой, потому что это невыносимо. Все сразу — нахальный Дазай, издевающийся подобным образом; этот глупый звонок в самое неподходящее время; натянутое удовольствие, которому не дают пропасть умелые пальцы; обездвиженность, на которую он добровольно согласился.       — Кенджи попал под действие странной способности! Дазай-сан, вам нужно обнулить его, иначе он разнесет половину города. Мы удерживаем его, но вы же знаете…       Голос Ацуши прерывается каким-то грохотом.       — Сейчас он приедет! — практически кричит Накахара и резко переворачивается так, чтобы скинуть с себя телефон. Дазай задыхается от возмущения, когда горячее тело отстраняется от пальцев.       — Чуя!       — Вали уже, — Накахара ерзает головой по подушке и стягивает таким образом повязку с глаз. Сверкает недовольным взглядом на любовника и кивает на телефон, из которого все еще бубнит в панике Ацуши. Дазай сбрасывает звонок. — И сними уже это с меня.       — Я мог бы оставить тебя вот так…       — Ты будешь должен мне превосходную ночь, — гневно бурчит Чуя и показательно дергает руками.       — Так точно, — вздыхает разочарованный Дазай, но наручники все же снимает.       Превосходная ночь не наступает спустя день. И после тоже.       Если вселенная и была к ним благосклонна довольно продолжительный отрезок времени, то теперь она определенно решила пошутить. Очень не смешно и раздражающе.       Дазай недоволен текущим положением вещей, потому что уже вторую ночь засыпает в одиночестве. Чуя был тем, кто выбирал квартиру, и Дазай первое время недоумевал, на кой черт им двоим настолько много пространства. Все, что утешало нервное сознание — фантазии о том, насколько интересным образом они могут использовать свою, недоступную другим, территорию. И пусть Накахара на одну часть предложений лишь хмыкал с гадкой улыбкой, на другую часть — раздраженно отвешивал Дазаю подзатыльники и называл придурком, огромное количество этих самых предложений в итоге были опробованы. Этот факт скрашивал странные ощущения от чудовищно огромной квартиры, в которой они двое могли не волноваться за происходящее снаружи.       Была и куда более неприятная сторона всего этого. Та самая, где Дазай оставался в одиночестве, когда Чуя не ночевал дома, отдавая предпочтение кабинету, потому что слишком большой объем работы сваливался на его плечи. Дазай мог бесконечно дуться и негодовать по этому поводу, но итог был один — в напряженные для мафии дни ему приходилось кутаться в одеяло одному, раскинувшись на абсурдно широкой кровати.       Если Накахара и заглядывал в квартиру на какое-то время, то это происходило тогда, когда сам Дазай скучал в агентстве. После случая с Кенджи не произошло ничего примечательного, так что он просто торчал в офисе и пререкался время от времени с Куникидой. Иногда доставал Ацуши вопросами, или разглядывал странные рисунки Кеки. И отправлял сообщение за сообщением разгневанному Чуе. Тот всегда отвечал кратко и не сразу, а вопросы о возвращении домой игнорировал.       — Если бы я был женщиной, то уже ушел бы от тебя, — бубнит Дазай в мобильный, перебирая бумаги на столе. Создавая видимость бурной рабочей деятельности.       Ацуши странно поглядывает из своего угла на наставника, наверняка расслышав своим совершенным слухом нытье Дазая. Рампо, скучающий на своем месте, странно хмыкает, но ничего не говорит — привычное дело.       — Будь ты женщиной, у нас бы вряд ли вообще что-то вышло, — Чуя на удивление смеется, не переходя на свой привычный агрессивный тон. — Просто признайся, что соскучился.       — Ни за что, — хмыкает Дазай. — Просто никто не готовит мне еду и не греет вторую половину кровати уже два дня.       — Будь я женщиной, хлопнул бы дверью тебе в лицо за такие слова.       — Ты и так это делаешь.       — И правда. Я вернусь вечером.       На фоне слышатся звуки выстрелов и крики боли. Дазай растягивает губы в улыбке, представляя, как грозный исполнитель мафии во время миссии берет себе минутку на обсуждение какого-то бреда по телефону.       — Заканчиваешь уничтожать неугодных?       — Ага. Босс наконец позволил просто раздавить их гравитацией. Не знаю, чего он столько тянул, — в голосе Чуи темное удовлетворение. От такого у Дазая почти бегут мурашки по коже и он на мгновение жалеет, что до вечера еще уйма времени.       — Я отключу твой мобильный, — предупреждает он сразу, отмахиваясь от приближающегося Куникиды.       — Свой отключи сначала. Я уже слышу, как твой очкарик возмущается, — голос Чуи прерывается более громкими криками. — Мне пора.       Звонок завершается и Дазай расстроенно пялится на потемневший экран мобильного. Предвкушение хорошего вечера — дело приятное, но такое напрягающее, когда еще только середина дня. И возмущенные возгласы Куникиды никаким образом не помогают.       Он сбегает из офиса без зазрения совести на два часа раньше. Тихая пустота квартиры не кажется такой удушающей, когда Дазай точно знает — через пару часов он будет здесь не один. Его самого пугают эти странные мысли, посещающие голову. Боязнь одиночества никогда не была одной из его слабых сторон, но Чуе удалось неуловимым образом повернуть ситуацию так, что пустота в квартире стала действовать угнетающе. Дазай действительно скучал, и они оба это знали. А еще он злился, потому что не мог держать в себе эту новую сторону своей личности, даже наоборот — демонстрировал раздражающе явно.       Когда уставший Чуя открывает входную дверь, в квартире тишина. Он снимает обувь и плащ, оставляет ключи на тумбе, вдыхает привычный запах дома и наконец расслабляется, рассмотрев еще одну пару ключей на полке около вешалок.       — Дома?       — Будь я женщиной, сидел бы обиженным! — ответ звучит из двери их спальни, но на глаза Дазай не попадается. Развалился, наверное, опять со своей глупой книгой.       Чуя снимает пиджак по пути в спальню, улавливая краем глаза открытую бутылку вина на кухонном столе. Посетовать на кражу своих личных запасов не успевает, потому что останавливается, раскрыв рот, едва переступив порог комнаты.       — Полагаю, будь ты женщиной, и одежду бы снимать не стал? — удивленно тянет вопрос, разглядывая открывшийся ему в спальне вид.       Среди мягких подушек и темного постельного белья действительно развалился Дазай. Совершенно не в том виде, в каком предполагалось изначально.       Обнаженный, едва прикрытый краем одеяла. С хищным взглядом из-под ресниц и голодной улыбкой. В свете настольной лампы, рассеивающей темноту комнаты — гребаный шедевр, на который Чуя покупается без сожалений раз за разом.       — Верно, — практически мурлычет Дазай, сгибая ногу в колене. Край одеяла скользит ниже, почти открывая исполосованное шрамами тело полностью.       Бинтов на нем нет, и это Чуя обожает. Они очень долгое время шли к тому, чтобы Дазай согласился снимать бинты хотя бы на время сна. И Чуя был поражающе терпелив весь тот год, в течение которого они с боем пробирались через крепкие установки его бывшего напарника. В конце концов вид, который перед ним теперь — награда за терпение и упорство. И Накахара будет идиотом, если прямо сейчас этот приз не возьмет.       — Нет, — Дазай останавливает двинувшегося к кровати Чую легким движением руки. Он вертит запястьем, намекая развернуться. Чуя вопросительно поднимает брови. — Сначала душ.       — А как же все те слова о том, как сексуально я выгляжу в крови? — хмыкает Накахара, но условие принимает. Душ звучит как действительно правильная мысль, и пока он еще не успел окунуться с головой в очевидно интимные последствия такого приветствия, следует смыть с себя все дни тяжелого труда и грязной бойни с контрабандистами.       От горячего пара запотевает зеркало, но Чуе и не требуется разглядывать себя сейчас. Куда больше его волнует тот вид, который ожидает его в спальне. И он благоразумно не надевает одежду, ограничившись лишь полотенцем на бедрах.       Дазай приглашающе приподнимает край одеяла, когда Накахара возвращается в спальню.       — Выпил для храбрости или что? — насмешливо интересуется Чуя, указывая головой на два бокала вина на тумбе.       — Подумал, что с вином будет больше шансов удержать тебя в постели, — хмыкает Дазай и тянется к оголенной шее, когда Чуя ложится рядом.       — Будто обнаженного тебя недостаточно.       — Последний опыт показал, что нет.       Дазай действительно выглядит обиженным, и Чуя принял бы это за чистую монету, не знай они друг друга так хорошо, как знают сейчас. Это отголоски разочарования — он тоже чувствовал их все это время, потому что неудовлетворенность — не самое приятное ощущение. Особенно в дни сильной загруженности, когда раздражение на пределе.       Они тянутся друг к другу одновременно, сталкиваются губами и расслабленно выдыхают в поцелуй. Чуя действительно готов отключить свой телефон, но сегодня он имеет право надеяться, что никто не посмеет помешать их совместной ночи. В конце концов, босс дал понять, что вполне доволен проделанной работой. А Чуя с таким рвением собирался домой, что наверняка не оставил сомнений о причинах своего поведения. Мори не комментировал, но наверняка прекрасно знал, в чем дело. Накахара уже давно перестал смущаться того, что привязался к Дазаю пугающе сильно.       Он устраивается сверху, стискивает бедрами теплые бока, не отрываясь от суховатых губ. Дазай с трепетом обводит пальцами спину, цепляется за край полотенца и отбрасывает то в сторону, оставляя их обоих обнаженными.       — Сегодня о терпении речи не идет? — Чуя хмыкает прямо в губы и смещается поцелуями на шею.       — Определенно нет, — отвечает Дазай и прижимает партнера ближе, оглаживая все, до чего может дотянуться.       Чуя продолжает целовать его медленно, обводит языком каждый доступный сантиметр кожи. Упивается тяжелым дыханием, которое вырывается из дрожащего горла. Он мог бы заниматься этим очень долго, дразня Дазая до хрипов и просьб, но собственное нетерпение сегодня особенно явное. Оно подпитывается встречными движениями бедер, подогревается трением между их телами.       Он спускается ниже, пока игнорируя чужой уже твердый член, растирает пальцами нежную кожу на животе и прикусывает бедро. Невероятным открытием была чувствительность в этих местах, от которой сносило крышу у них обоих. Дазай издает первый довольный стон где-то сверху, и Чуе едва удается не застонать в ответ просто из-за этого звука.       Что ж, их ночи всегда были хороши. Даже странные неловкие эксперименты не оставляли за собой неприятного шлейфа и скованности. Но такие ночи как эта — особое удовольствие, приправленное очевидным общим желанием. И если приходится иногда терпеть для того, чтобы получать такие моменты — он бы потерпел еще раз.       Дазай зарывается одной рукой во влажные волосы, аккуратно поглаживает кожу головы, но пока не дергает, наслаждается неторопливыми ласками. Чуя подставляется под эти прикосновения, прикрывает глаза и тщательно изучает языком каждый сантиметр на бедрах. Прикусывает кожу, зализывает укусы. Массирует пальцами место под коленом, отводит одну ногу в сторону, открывая себе больше пространства для маневров.       Протягивает пальцы выше, открывая ладонь. В нее спустя секунды ложится бутылочка смазки и Чуя улыбается, как почти всегда в такие моменты. Молчаливое взаимопонимание, выработанное за время совместной работы — очень удобная штука в постели.       Смазанные пальцы оглаживают кольцо мышц и осторожно надавливают, один палец скользит внутрь, не встречая привычного сопротивления. Чуя со смешком отводит взгляд от бледной кожи, чтобы задать вопрос.       — Готовился?       — Иначе Чуя потратил бы на это целую ночь, — выдыхает Дазай, делая встречное движение бедрами.       Без преувеличения не обошлось. Настолько далеко он еще не заходил в изучении границ их собственной выдержки. Целая ночь на подготовку — звучит, как что-то действительно невыполнимое. Но Чуе ясна претензия партнера — он и правда довольно продолжительное время мог развлекаться тем, чтобы доводить его одними лишь пальцами. Довольно увлекательно для того, кому приходится пытать людей совершенно другими методами в рабочее время.       Возразить на самом деле нечего, так что к первому пальцу быстро добавляется второй. Чуя раздвигает податливые стенки, оглаживает горячую изнанку чужого тела. Упивается тягучими стонами сверху.       Он опускает голову, поддаваясь давлению руки в волосах и облизывает головку члена, свободной рукой придерживая за основание. Играет языком с головкой, прежде чем вобрать в рот длину и мокро пройтись сверху вниз и обратно несколькими движениями. Пальцы внизу приятно сжимает, и он продолжает движения сразу с двух сторон, рукой и головой, старательно выстраивая подходящий ритм. Не слишком медленный, но и не резкий. Слишком быстрое удовольствие — почти кощунство в их ситуации.       Дазай разводит ноги еще шире и толкается бедрами навстречу, с каждым движением превращаясь во что-то хаотичное и требующее большего. Чуя сегодня не готов долго удерживать его — добавляет третий палец и берет в рот глубже, плотно обхватывает губами член и с нажимом проводит языком по нижней части. Сгибает пальцы внутри и оглаживает стенки. Почти сразу натыкается на искомую точку и едва не давится, когда бедра взлетают выше в судорожном движении.       — Ты почти изнасиловал мой рот, — выпустив член изо рта, информирует он дрожащее безумие под собой.       — Тебе следовало быть готовым, ах, к этому.       Три пальца превосходно скользят внутри, Чуя на несколько секунд увеличивает темп, наслаждаясь ответными движениями. Дазай всегда двигается рвано и неосторожно, когда начинает теряться в удовольствии.       Тогда он решает сжалиться. Даже не столько потому, что Дазай подготовился сам, хотя не очень любил заниматься таким в одиночестве. Скорее потому, что выслушивать жалобы этим вечером в планы не входит. Чуя аккуратно вынимает пальцы и склоняется над лицом, на котором уже отчетливо проступает нетерпеливое выражение. Он мягко касается губами скулы и задает вопрос:       — Как ты хочешь? Покажи мне.       Просить дважды не требуется. Чужая ладонь уже через мгновение сжимает член, направляя ближе к ягодицам, а ноги скрещиваются за спиной.       — Давай уже, — Чуя хмыкает на просьбу, но реагирует быстро. Толкается вперед, направляемый рукой Дазая.       Они стонут в унисон. Сталкиваются лбами и прикрывают глаза. Чуя не может видеть, но знает, какое выражение лица у Дазая в такие моменты.       Почти невыносимо притягательное.       Он делает пару пробных движений, нарочито осторожных, потому что Дазай не оставил ему времени смазать член. Он все равно не получит ни одного возмущения, если только они не будут связаны с его промедлениями. Чуя знает Дазая, а в такие моменты чувствует это особенно остро. Каждый вздох и стон он мог бы предсказать заранее, потому что уже знает, куда надавить, где приласкать и в каком темпе лучше двигаться. И это не то, что делает их интимную жизнь скучной и предсказуемой — это то, что дает им возможность наслаждаться друг другом, не заботясь о лишних осторожностях.       Плавные толчки ощущаются великолепно, Чуя движется тягуче, но с легкой грубостью, наслаждается звуком шлепков тела о тело.       — Следовало подождать этого, м? — он толкается до упора и застывает на секунду, так, что ягодицы Дазая отрываются от постели и приподнимаются вверх. Превосходный угол.       — Замолчи, — Дазай ерзает, притирается ближе и открывает глаза, с недовольством взирая в шальные голубые.       В подавляющем большинстве случаев Чуя тот, кто затыкает бывшего напарника. Дазаю, мягко говоря, наплевать на это — он может тараторить бесконечно долго, словно это его развлечение. Так оно и было, и Чуя каждый гребаный день учится игнорировать и фильтровать бесконечный поток информации, слетающий с чужих губ.       И Чуя в этом плане совсем на Дазая не похож. Поэтому он действительно замолкает и вдавливает тело в постель, толкается снова, впиваясь пальцами в худое бедро.       Он наращивает темп постепенно, глотает свои стоны и вдыхает чужие. Дазай превращается в нечто — бормочет что-то несвязное, хаотично водит пальцами по спине и шее. И сжимает бедрами так, словно это смертельная ловушка. Не выбраться, даже если захочется.       Продержаться долго, очевидно, не выйдет. Чуя с каждой секундой чувствует, как приближается его собственный оргазм. Дазай под ним наверняка ощущает это вместе с ним — движения становятся более рваными, но в этом и смысл удовольствия.       — Бля, — Чуя едва может вдохнуть. — Сломаешь мне ребра.       Дазай сжимает его ногами так, будто это действительно его цель.       Жалоба остается проигнорированной. Чуя почти уверен, что Дазай и не хотел услышать — глаза закрыты, лицо горит, дыхание сбитое.       Он с силой закидывает одну ногу себе на плечо и практически складывает партнера пополам. Осаму стонет громче и приоткрывает один глаз. Чуя толкается сильнее несколько раз, прежде чем понимает — он на грани.       — Кончишь со мной, — хрипит он и, не дожидаясь ответа, сжимает ладонь на обманчиво хрупкой шее.       Дазай захлебывается в стоне и выгибается так, как умеет только в постели. Только с Чуей, только под ним. Только с одним человеком, с тем, кто может позволить себе придушить бывшего исполнителя мафии и получить в ответ на это полный возбуждения стон. Никаких пуль в голову.       У Накахары перед глазами темнеет, в горле сухо и звенит в ушах. С каждым движением удовольствие ближе и ближе, и он догоняет его через несколько секунд, с громким стоном на выдохе. Кончает внутрь горячего тела, давит на шею сильнее, а потом слышит это — превосходный судорожный вздох, с которым Дазай достигает собственного оргазма.       Чуя осторожно скатывается на бок, потратив последние силы на то, чтобы не задавить своим весом Осаму. Тяжело дышит и утыкается лбом в теплое плечо.       — Чуя использовал запрещенный прием, — хмыкает Дазай куда-то ему в макушку.       Чуя приподнимает голову, чтобы взглянуть на довольное лицо.       — Ты едва не задушил меня ногами. Это была самозащита.       — Я потом сниму побои.       Чуя задумывается.       — Да. Будь ты женщиной, поступил бы именно так.       Дазай заливисто смеется, потирая ладонью шею. У Накахары каждый раз сердце пропускает удар от этого звука.       — Хочешь вина?       Теплая ладонь проходится по плечу и слегка щекочет кожу. Чуя со смешком дергается, но заинтересованно приподнимается на локте.       — Вообще, лучше бы воды. Но вино звучит неплохо.       — Иди сюда.       Дазай отползает к изголовью кровати и тянет Накахару за кисть. Чуя со стоном поднимается, проклиная ноющее после оргазма тело. Удовольствие — это всегда здорово, но двигаться потом — сущее мучение.       К удивлению Чуи, Дазай утягивает его к себе на колени. Упирается спиной в мягкие подушки и прижимается поцелуем к губам, игнорируя недовольные возгласы. Чуя толкается чисто для вида, просто потому, что пить ему в эту самую секунду хочется совсем немного больше, чем целоваться. Но мокрый умелый язык делает свое дело, так что на минуту они оба подвисают, лениво изучая губы друг друга. Дазай мягко вылизывает изнанку рта, слегка прикусывает сухие губы. Затем все же отрывается и кивает на прикроватную тумбу.       Чуя тянется к одному из бокалов, наполненных красным вином. Улыбка трогает край его рта, когда Дазай собственническим движением удерживает его талию. Как будто Чуя может сбежать прямо сейчас. Как будто он вообще когда-то хотел этого на самом деле.       Он почти прижимает бокал к губам, уже готовый сделать глоток, но ловкие пальцы перехватывают хрупкое стекло. Дазай с самым невинным выражением лица забирает бокал себе, но не отводит его к своему рту. Едва уловимо приподнимает бровь в ожидании и подносит край к губам Чуи, слегка наклоняет, с очевидным намерением.       — Что-то новое, — хмыкает Чуя, но совсем не возражает. Есть что-то притягательное в лице Дазая и его руках, одновременно удерживающих сильное тело и хрупкое стекло.       Он прикладывается губами к бокалу и терпеливо ждет, пока Дазай изменит наклон на достаточный для того, чтобы терпкая жидкость пролилась в рот. Чуя делает маленький глоток, не отрывая взгляда от полных восхищения глаз напротив. Дазай молчалив и невыносимо сексуален в эту самую секунду — трепетно удерживает бокал и следит за каждым движением чужого горла, так, словно сам ощущает глотки.       Это походит на гипноз — то, с каким вниманием Дазай следит за реакцией. То, с какой осторожностью он удерживает бокал. И Чуя теряется в этом на какое-то время. А потом дергается, потому что скользкие пальцы оглаживают его между ягодиц, мягко и почти невесомо.       От удивления он пропускает момент, когда нужно проглотить вино. Напиток течет по коже, спускается тонкими струйками вниз, по шее к груди. И это щекотно.       Дазай отводит бокал, не давая пролиться еще большему количеству и хищно облизывается, пока Чуя готовится возникать. И почти сразу теряет дар речи, когда понимает — это было планом с самого начала.       — Ты это заранее задумал!       Чуя не успевает увернуться. Влажный язык собирает вкус вина с его кожи, мокро прослеживает красную дорожку, оставшуюся на шее и выше. Дазай согласно мычит, не отрываясь от расслабленного тела.       Пальцы продолжают свое дело — надавливают на вход, вызывая легкий стон. Чуя откидывает голову назад, когда чувствует привычное покалывание от проникновения. Дазай молчит, но Накахара может чувствовать, как растягиваются на секунду его губы в улыбке, прежде чем продолжить изучение его шеи.       — Уже готов на второй раунд? — Чуя редко разговаривает в постели, на самом деле. Куда чаще Дазай тот, кто возбуждается от грязных разговоров и ими же возбуждает. Но новый странный опыт с вином нравится Чуе так сильно, что он не может просто промолчать прямо сейчас. Ощущение липкости на коже отходит на второй план, когда внутрь толкается палец, а на коже выводит узоры горячий язык.       — Мы оба должны друг другу, забыл? — мычит Дазай едва слышно и отрывается наконец от шеи.       — Давно ли тебя заботит выполнение обещаний?       Чуя прижимается грудью ближе, делает ответное движение бедрами, насаживаясь на проникающий внутрь палец. Дазай понимает намек — добавляет второй, прикусывает губу, всматриваясь в довольное лицо напротив.       — Не заботит. Но это обещание мне нравится, — признается Осаму, прежде чем повторно поднести бокал к губам Чуи. Снова затыкает, и весьма действенно, если подумать.       Прохладное вино превосходно сочетается с удовольствием от движения пальцев внутри. Чуя на мгновение задумывается, почему они не делали этого раньше. Ощущения потрясающие, и он уже готов повторить, даже зная, что они еще не закончили.       Когда очередная струйка напитка «случайно» скатывается мимо рта, Дазай готов. Возвращает бокал на тумбу и припадает к коже вновь, вылизывает каждую каплю вина, пролитую мимо. Чуя шумно выдыхает, подставляется под прикосновения и насаживается на пальцы увереннее.       Внутри клокочет странное восхищение от действий Дазая. Он не всегда был таким поражающе внимательным любовником, было время, когда они оба плохо понимали, что делать с телами друг друга. И это не обернулось катастрофой, просто им обоим пришлось учиться, и это оказалось самым интересным процессом за всю жизнь. И невероятно приятным. Оттого теперь, когда движения настолько идеальные, что от каждого дыхание замирает — все ощущается куда более глубоким, чем просто секс.       Чуя не готов произносить некоторые вещи просто потому, что ему слишком страшно рушить то, что они имеют сейчас. Но он очень хочет когда-нибудь дать Дазаю знать, что не представляет себе другой жизни. И то, насколько часто он близок к тому, чтобы рискнуть и высказать каждую свою постыдную мысль прямо в это хитрое лицо. И то, что поставит свою гребаную жизнь за каждый день, когда может видеть довольного и не думающего о самоубийстве Осаму.       И то, что растворяется в его руках каждый раз, когда тот с ярко выраженным восхищением смотрит.       Он стонет от удовольствия, когда к двум пальцам добавляется третий. Шумно дышит и находит чужие губы интуитивно, потому что открыть глаза кажется задачей слишком трудной. Дазай целует его отчаянно, так, будто хочет выпить до дна все то вино, которое Чуя проглотил. И Дазай даже близко не ценитель вина, так что намерения у него, очевидно, иные. Тем не менее их поцелуй страстный и жадный, полный укусов и языков, прерывающийся из-за стонов, которые Чуя не может сдерживать.       В какой-то момент этого становится слишком много, но все равно недостаточно. Тяжелые вздохи заполняют комнату, застревают между их телами, сплетаются с терпкими запахами смазки и секса, висящими в воздухе. Чуя отрывается от чужих губ с явным сожалением, но это то, чем ему приходится жертвовать ради будущего удовольствия.       Его член почти болезненно твердый снова, а мелкого трения о живот Осаму недостаточно. Никогда не было достаточно.       — Твое обещание все еще не выполнено, — он упрекает Дазая с нежностью, которую не в силах удерживать.       — Еще вина?       Дазай хитро улыбается. Это становится очень странной, но невероятно возбуждающей деталью — осознание того, что он хочет использовать вино в качестве отвлекающего фактора перед тем, как трахнет Чую по-настоящему.       — У меня есть выбор? — Чуя отвечает быстро, покачиваясь на чужих пальцах.       Дазай лишь мотает головой и помогает приподняться на коленях. В пару движений добавляет смазки на член и вынимает пальцы из горячего тела.       Чуя снова тянется за бокалом сам, а когда головка члена надавливает на кольцо мышц, делает маленький глоток. Дазай крепко сжимает его бедра пальцами и одобрительно мычит, когда начинает медленно толкаться внутрь. И он по-прежнему внимательно следит за удовольствием, заполняющим лицо Чуи, когда тот проглатывает вино и с тихим стоном опускает голову вниз.       Такие мгновения Дазай считает самыми сексуальными из всего, что они делали прежде. Те секунды, когда его член проскальзывает внутрь Чуи, а глаза того неконтролируемо закатываются наверх. Те тихие звуки, пока не слишком пошлые, слетающие с припухших губ. Они ласкают слух, подначивают на большее. И Дазай пил бы их вместо вина, если бы это было возможно. Он бы закатал каждую частицу Чуи в бутылки и смаковал бы по вечерам, потому что ничто больше не могло доставить ему столько удовольствия, сколько мог Чуя.       — Прекрасен, — шепчет Дазай перед тем, как резким движением притянуть к себе Чую за талию и впиться губами в чужие. Сладость от вина ощущается невероятно, и он пробует ее снова и снова, вылизывает мягкий рот изнутри.       Он спускается по подушкам ниже и толкается резко, выбивает удивленный стон себе в губы.       Звук бьющегося стекла режет по ушам, когда почти опустевший бокал летит на пол. Они игнорируют это с легкостью, но Дазай знает — позже он получит за то, что взял самые дорогие бокалы из коллекции Чуи. Битье стекла в планы не входило, но эту возможность он не исключал. Наплевать, глубоко похуй, потому что сейчас есть то, как Чуя движется вниз тоже, принимает его член безотказно.       Дазай целует его шею, крепкой хваткой удерживает талию, подстраивая самый идеальный угол проникновения. Он ускоряется почти сразу, потому что все те слова про терпение — полный, мать его, бред. Он вообще не уверен, что кто-то смог бы терпеть, когда сверху будет раскачиваться Чуя. Горячий. Почти греховно красивый. И до жути возбужденный, требующий большего.       Дазаю удается протиснуть одну руку между их телами. Он с нажимом проводит по чужому члену, усмехается от одобрительного стона сверху. Синхронизирует движения руки и бедер.       Чуя что-то бормочет ему в шею, но разобрать сложно. Дазай и не пытается, он сжимает пальцами крепкое бедро, движется быстро и рвано, преследуя удовольствие. Резко водит ладонью по члену Чуи, упиваясь тем, с какой отдачей тот извивается сверху.       Сложно сказать, как долго они держатся в этот раз. Дазаю кажется, что время в принципе перестает существовать, когда Накахара вот так отдается ему. И это не просто отдача в постели как пустой секс, не что-то поверхностное, доступное каждому. Это кажется чем-то куда более сложным, но Дазай вообще не романтик, и мысли о подобных вещах часто пугали его. Но они не были неприятными. Они вообще уже давно в его голове, и он не может от них избавиться, как не может избавиться от самого Чуи. Не смог бы, потому что это сильнее, чем самоубийство.       Он тяжело дышит, когда ускоряется еще сильнее. Жгучее удовольствие растекается по телу, когда на живот брызгает сперма. Чуя глухо стонет сверху, прикусывает плечо, когда кончает. И Дазай отпускает себя тоже, изливается внутрь и замедляется. Покачивает бедрами плавно, на выдохе утыкается носом в рыжие волосы.       В конце концов позволяет Чуе сползти с него. Они оба морщатся, когда осознают то, насколько грязные.       — Мне опять нужен душ, — бормочет Чуя куда-то в подушку. — Я отвратительно липкий.       Дазай прикрывает глаза и находит чужую ладонь, переплетает их пальцы в ленивом жесте. Чуя сжимает их слабо, но этого достаточно.       — Зато мы в расчете, — хмыкает он в ответ.       — Нет.       — Тебе мало? — Дазай с наигранной паникой поворачивает голову в сторону возмущенного партнера.       Чуя лежит, обняв подушку свободной рукой. Недовольно выглядывает одним глазом и щурится, как всегда делает, когда отчитывает своего любовника за выходки.       — Теперь ты должен мне новые бокалы.       Ну да. Точно.       «У нас в квартире бокалов хватит на половину штата мафии» — думает он.       «Мы не используем даже половину из тех, что у нас уже есть» — вертится на языке.       «Я могу купить еще одно агентство, если продам остальные» — желание съязвить ударяет по мозгам.       — По рукам, — вздыхает Дазай и тянется, чтобы оставить мягкий поцелуй в висок.       Эти бокалы стоят больше, чем ему платят за месяц работы в агентстве. Он купит их, используя карту Чуи, и тот наверняка это понимает. Но Дазай готов разбить еще сколько угодно этих глупых штук, если это будет гарантировать довольное выражение лица его бывшего напарника, когда тот потягивается на постели, прикрыв глаза снова.       Они оба знают, что происходящее называется одним конкретным словом. Просто оба много об этом молчат. Но Дазай как никогда близок к тому, чтобы прервать их молчание первым. В конце концов, в их дуэте именно он является тем, кто болтает без умолку.