снег растаял на плечах.

      Горизонт, лиловой набухшей от краски ватой, оставляет полоску, указывающую на конечность дня.       Вся панелька молчит. Ветер огибает её и создаёт иллюзию волчьего воя. Окно в квартире девушки приоткрыто. Только в нём горит свет. Где-то внизу слышна не очень цензурная речь, лай собак. Каждый звук то появляется, то исчезает. Вслушиваться особо некому.       Голубое свечение лампы погасает. Ариша рассматривает получившийся узор на своём ноготочке и довольно улыбается.       Резкий морозный вздох врезается в нежную щеку девушки. Она дергается. Хмурит бровки и обернувшись не верит своим глазам.       Снег.       В середине июня.       – Красота. А завтра слякоть, – вздыхает и на звонок входящий отвлекается.

– Спишь?

      – Дома сижу, только маник доделала. А что?

– А я у подъезда.

      – Поняла, стой и никуда не дёргайся.

– Стою.

      Арина не следит обычно за тем чтоб сбросить звонок. Поэтому сразу же на ноги вскакивает и бредёт к своему древнему (но эстетичному) шифоньеру. Долго думает, надо ли менять носочки. Всё же эти махровные с принцессами Диснея очень удобные, но в них она не влезет в любимые вансы и придётся перешнуровывать свои мартинсы.       Тяжело.       Из квартиры выходит в итоге так же как сидела дома. Розовый пижамный комплект и черные, потрепанные жизнью кросы.       Ключи звенят, а окружающая ночь тишина ловит Арину в свои объятия.       Воздух другой. Ночной. Пахнет свободной сладостью и морозом. Точно, снег же пошёл. По плечам, прикрытым лишь русой кудрявой копной, пробегаются кусачие мурашки.       – Роднулькина, тебя кто-то торопил? – Голос быстро выныривает из темноты и снегопада, тут же преодолевая ступени до двери подъезда.       – Да ну лень мне было, предупредил бы хоть, что тут такой дубак.       Жалуется, словно недовольный котёнок, и носик морщит, когда его одна из снежинок целует.       – Ещё что скажешь? – Ласково, только так с Ариной и можно, проговаривает, тон снизив, и к себе за плечи подтягивает. Носом в девичьи волосы утыкается и уют в чистом виде вдыхает. Ничего более тяжелого и настолько быстро в кровь въедающегося он никогда не кидал и не нюхал.       – Тебя долго не было, не рассказываешь мне ничего. Игнорируешь. Фотографии не смотришь...       И жалуется, жалуется, жалуется.       А Даня балдеет. Он слова давно разбирать перестал. Лишь в глаза смотрит эти невозможно светлые и иногда вздыхает. Он слушает, но не слышит. Меж бровок хмурость касанием губ разглаживает и для себя находит, что девушка на секунду теряется. На секунду замолкает и глаза прикрывает. Словно она в этот момент не здесь, а где-то далеко, в будущем. Там, где её так же за плечи в себя вжимают, но уже не у подъезда, а дома. Или на студии. Или на выпускном в школе. Ведь до него совсем чуть-чуть. А руки эти тёплые уже сейчас укрывают и дают спокойствие. Настоящее. Такое, какое не даёт фенибут или 100 вторичных по литературе.       – Хоть иногда, хоть точку... Пиши мне, хотя бы пиши, Дань.       Шепчет и в глазах, как ночь потемневших, ищет ответ. А там.       Там любовь.       Их накрывает молчание. Слишком много в этот момент происходит. Снег путается в волосах, оседает на рукавах и тут же тает. А в голове головоломка. Пазлы не складываются, маяки рушатся, ориентиры сбиваются...       – Малышка.       Арина щеками алеет и личиком в свои ладони утыкается. И плакать, и смеяться, и улыбаться хочется. Всё одновременно.       А у Данила грудь ходуном от смеха ходит. Он в неё девушку вжимает и позволяет в самом себе спрятаться.       Ветер только больше заставляет к теплу прижиматься и Арина вдруг понимает. Осознаёт слишком много и чувствует как глаза слезятся. Руки от лица отнимает и обнимает. К другу жмётся и сердце щечкой слушает. Всё вмиг затухает. Остаётся только стук и ласково поглаживающие её плечи и голову руки.