cénesthésie

      

Staring down the barrel of your gun

If you shoot, then there'll be nothing here worth saving

Kiss me before you turn me back to dust

Wish I could prove to you there's so much more worth saying

Des Rocs — Suicide Romantics

      Ви глубоко затянулся и задержал дым в легких чуть дольше, чем стоило бы.       Вредные привычки всегда напоминали ему о врожденной тяге к саморазрушению, которой он ни в какую не мог противиться. Это стало чем-то вроде особой зависимости, аддикции сомнительного характера — не столько физиологической или ментальной, сколько необходимой для более-менее сносного функционирования нейронов на каком-то ином, почти техническом уровне.       Джонни все-таки был прав, когда почти насильно — черт бы побрал эту их проклятую связь, — подсадил его на сраные сигареты. Никотин действительно расслаблял и позволял собрать мысли в кучу, да и чисто эстетически сам процесс был довольно завораживающим, но.       Конечно же, блять, было «но».       Ощущение, что мысли эти — и о деструкции, и о почти смертельной необходимости в чертовом куреве — принадлежали не совсем ему. Совсем не ему, если быть чуть точнее.       Граница между ними медленно стиралась.       Они с Джонни перенесли много разнородного дерьма плечом к плечу, образ действия уже давно был определен: Ви ебашит, как не в себя, а пассажир активно пиздит под руку и периодически накидывает идей.       Или говна на вентилятор.       Чего только стоят недавние разъезды в поисках оракула, — гласа новой революции, чтоб его, — оказавшегося взломанным бордом (блять, сколько же бензина они выкатали ради неудачного розыгрыша). Песок в глаза, бесконечные взломы на каком-то до смешного простом уровне и долгие разговоры в дороге — о ситуации, о минувших событиях, да обо всем вообще. За все это время они, кажется, успели друг к другу привыкнуть. А потом — ночи в бессознательном, псевдоэндотризин горстями по собственной воле — почти прикипеть. Или сплавиться, скорее — как сплавляют в новые украшения старое серебро и золото; как соединяют кузнецы эфес и клинок в единое целое — оружие, способное разрубить пулю в полете. И это было сакрально, нерушимо, субъективно правильно: насколько устал от жизни Ви, настолько хотел получить второй шанс Сильверхенд. Он стремился к жизни, жаждал ее, с упоением наслаждался каждым глотком воздуха, когда перехватывал управление. Когда брал под контроль тело Ви. Их тело.       Две личности медленно сливались в одну, и обратить процесс уже не представлялось возможным. Такие вот подарочки судьбы.       Сначала это было страшно: вместо своих воспоминаний вдруг обнаруживать чужие; теряться в инородных эмоциях и лицезреть то, что больше никто никогда не сможет. Видеть свою руку, хватающую свое горло и ощущать абсолютно чужое тепло. Этого не объяснить даже; если ты никогда подобного не испытывал — не поймешь.       Чувствовать запахи. Фантомные; скорее воспроизводимые сознанием, чем ощущаемые, но чувствовать: порох, дым, сандал, нотки окисленной стали на кончиках пальцев от плачущих часами струн и еще что-то терпкое, резкое, на грани жестокости. Ви думал, что так пахнет злость.       Он рос на улицах Найт-Сити и знал, как работает лизергин: наркотик провоцирует фантомную смерть мозга, чтобы тот, обманувшись, подсовывал носителю красивые картинки, скрашивая его последние минуты на земле. Но его умирающий мозг был гораздо более жестоким: его галлюцинации были настолько реальны, что он ощущал тепло, касания, дыхание. Не легким покалыванием или путая со сквозняком, а натурально — так, если бы его пассажир на самом деле был из плоти и крови.       И это, блять, сводило нахуй с ума. В самом прямом смысле.       Их интеграция — медленное уничтожение, ценестезия Ви и воплощение Джонни — была одновременно проклятием и благословением, но признаться в таком безумном противоречии самому себе было до невозможного сложно. Но вот же оно, на виду:       ты умираешь, Ви.       И тут же, секунды не пройдет: ты обрел настоящего друга.       За ним: это он убивает тебя; но после — перевешивающее все, что было до:       ты бы и так за него умер.       И это больно; до мерзости, до дрожи в пальцах и тошноты больно, но мысль рождается в голове снова, раскидывает пинками все предыдущие и повисает растяжкой размером с Арасака-тауэр:       «У всего есть цена»       И он готов заплатить. Искать запасные выходы в комнате без окон и дверей — дело наитупейшее, отнимающее силы и, вероятно, самые последние дни. В Найт-Сити не бывает выживших легенд, и если Ви уже не в силах доказать обратное, то Джонни сможет точно. Наверное, этот вариант был самым лучшим.       Ви выдохнул, откинул бычок щелчком и выпрямился — опираться на перила крыши было небезопасно, хотя кого это вообще ебало. Ему, конечно же, было плевать — это же Ви, он каждую свободную секунду думал о смерти — но он все еще не единственный обитатель этого тела, а, как когда-то сказала Мисти, так глупо загубить обе души было бы просто безответственно.       На сто десять градусов послышался шорох — наемник без промедления достал пистолет и развернулся в сторону звука.       — Пацан, — прохрипело из тени, — ты же в курсе, что у нас одна башня на двоих? Заебал.       Он был в курсе.       Он был в ужасе.       Он был рад.       Эта их общая башня, видимо, и не давала Сильверхенду покоя.       Они оба были бессильны. И оба это понимали.       Ви вернул ствол за пояс, развернулся обратно и подошел к краю, доставая из кармана пачку сигарет. Ночь была до безумного длинная.       За спиной послышался вздох и шаги, а спустя мгновение пассажир приземлился рядом, опираясь на определенно не внушающую доверия металлическую конструкцию.       Сильверхенд выглядел вымотанным. Настолько, насколько вообще может хоть как-то выглядеть галлюцинация; но не стоит забывать о том, что шиза у Винсента необычная — корпоратский подарок, награда за алчность и чрезмерную амбициозность.       Ну что, Джеки, высшая лига, а?       — Заебал, — повторил он и шумно выдохнул облако цифрового дыма, — думал бы о делах. Тик-так, помнишь, а?       Ви затянулся и попытался расслабиться.       — Хер там, — ответил он, — времени нет уже. И смысла рыпаться тоже.       — Блять, Ви!       Сильверхенд почти рычал. Злой, как цербер — хоть портрет пиши да вешай вместо объявления о псине на защите территории. Он схватил наемника за руку и с силой развернул к себе — был бы он действительно настоящим, наверняка остались бы синяки. Но Ви только чувствовал боль, последствий от этого быть не могло — кроме, разве что, все сильнее надрывающейся связи между реальностью и миром в его голове.       Джонни не отпускал, и Ви чувствовал его руку — жесткие пальцы, мозолистую ладонь, тепло. Видел морщины на лбу, оскал, видел раздувающиеся от ярости ноздри и грязные разводы на очках. И кукуха летела все дальше, все стремительнее.       — Мне надо выпить. — Апатично произнес он.       Наверное, это была самая адекватная мысль за сутки.       Сильверхенд, не меняя выражения, отпустил его и растворился в облаке помех.       Дома он оказался быстрее, чем успел закончить очередной разгон про неизбежность, спотыкаясь о детские воспоминания и осколки событий последних дней — память о собственной жизни покидала его медленно и безболезненно, с каждым разом все меньше пугая заменой подростковых потасовок картинками первых концертов в не самого приличного вида барах.       Ви перестает быть собой, за памятью теряя индивидуальность и ебаную личность. Он начинает ловить в отражении чужие черты, абсолютно не свойственную ему мимику. Да даже резкое желание выпить виски вместо текилы совершенно точно не принадлежит ему. И это очень, невероятно пугает. Пробирает, сука, от затылка до кончиков пальцев на ногах, заставляет сомневаться в реальности и смысле его существования в принципе.       Но это не имеет абсолютно никакого значения, пока он, до состояния апатии затраханный всем происходящим, выливает в рокс, наверное, четверть бутылки злосчастного бурбона. Он плескается в стакане, окрашивая стенки из толстого стекла в прозрачно-янтарный, когда Ви отчаянно пытается дойти до дивана, не пролив все на пол — руки дрожат так, будто он два дня к ряду разгружал милитеховские фургоны со всем существующим в НСША оборудованием. Джонни развалился на диване — вальяжно, царственно, совсем как дома. Почему-то и сомнений не было, что он так себя и ощущал.       Соло почти видел, как под ним приминалась яркая обивка, почти слышал скрип пружин, когда тот усаживался поудобнее. Мозг творил с ним это постоянно, и он почти привык. А что бы, — промелькнула мысль, — что было бы, если бы он действительно был здесь? Живая легенда; рок-звезда, полвека назад отдавшая жизнь за свои идеалы — сидел бы сейчас на его диване, пялился на него этими непонятно-темного цвета глазами и закатывал их, замечая, как он залип? Пах бы, как человек — порохом, потом и каким-то наверняка дорогущим мускусным парфюмом; ощущался, как человек — руками и до синяков; тоже держал бы в руке пистолет на заданиях; пил бы с ним в баре и разговаривал вслух, с натуральным эхом, не ограничивающимся стенками его черепа?       Все было бы гораздо проще.       Сука.       Ви щедро отхлебнул из подмороженного рокса, горло обожгло синтетически-кислым яблочным вкусом. Это немного вернуло его в реальность.       — Ну и дерьмо ты пьешь, — прокомментировал Джонни.       — Это все, что было в холодильнике.       И они снова замолчали.       Ви уселся, вытянул ноги на стол, запрокинул голову и начал пялиться в потолок. Мысли лились рекой, и ничего хорошего в них не было: скорая смерть, обреченные дни, даже некая нотка истерики — почему так? Почему именно он, почему они? За что?       И такая же мелкая, почти незначительная, надежды:       а что, если.       Но все это, в конце-концов, было бесполезно. И слова, и мысли, и действия, и надежды, вообще все.       Он допил залпом, стукаясь о лед зубами, и со всей силы швырнул стакан в сторону окна. Осколки посыпались по всей небольшой комнате — стекло-то было непробиваемым, в отличие от дешевой посуды, — и часть даже долетела до его голых ступней.       — Легче? — спросил Сильверхенд.       Ви помотал головой. Легче стать не могло, разъеби он хоть всю квартиру к чертям. Переломи стол, разбей все экраны, разряди обойму в диван — это ничего бы не поменяло.       Он все еще медленно умирал от рук — хоть и не по желанию, — абсолютно в его сознании чужого, но ставшего от этого таким близким не-человека. Черт, сказал бы ему кто, что он будет заводить друзей только на волоске от смерти, то Ви бы еще лет в четырнадцать предпочел зарыться в пески от отчаяния, уйти в монахи или законсервироваться в квартире. Или попытался бы убить себя, чтобы поскорее перестать страдать от всепоглощающего одиночества — он и не вспомнит уже, как работали его мозги в детстве. Слишком давно это было, слишком в другой жизни; те воспоминания наверняка уже были заменены, стерты подчистую. В прошлом его теперь царила тьма настолько беспросветная, что даже он сам с трудом мог бы достать оттуда хоть одно цельное воспоминание.       — На тебя смотреть жалко. — Сообщил рокер.       Сука, что есть — то есть.       Соло встал и снова пошел к холодильнику. Порезал ступни, но внимания особого не обратил — вряд ли подобная мелочь могла заглушить болезненность где-то в области солнечного сплетения, как если бы он вдарил несколько инжекторов к ряду. Там, наверное, лоцировалось отчаяние.       Наемник сел, закурил и решил пить прямо из бутылки — кто запретит? — и тем заставил Сильверхенда скорчить что-то наподобие улыбки.       — Ты хоть и выглядишь, будто тебя в глаза всю ночь ебли, но напоминаешь меня в золотое время «Самурая», — он пропал и через секунду появился напротив, по другую сторону стола, так и не поменяв позы, — пойло с горла, прокуренные гримерки и мысли о всяком вселенском дерьме, пока не придет Нэнси с лицом, пророчащим мне опиздюлиться, и нотациями про коллективную ответственность.       — Помогало? — усмехнулся Ви, прикладываясь к бутылке.       — Хуй там. Я ее выпроваживал, и нам приходилось откладывать концерты до того момента, — он сложил ногу на ногу и откинул голову, — пока я не сублимирую все эмоции в агрессию и не захочу разъебать весь мир. Так я и выходил на сцену — залупался на все вокруг, сгорал на глазах, хотел что-то изменить хотя бы музыкой.       Ви улыбнулся. Внутри разливалось мягкое тепло — ностальгия Джонни. Она не чувствовалась чужеродной, была почти родной. Перед глазами замелькали картинки: полные залы, серебристый микрофон; бандана, повязанная на удачу собственными руками — одной из них, — и почему-то особенно отчетливо — боль от лопнувшего сигаретного ожога на ладони.       — Хорошее было время.       Ви, не думая, согласился:       — Выглядит действительно так.       Почему-то захотелось продолжить диалог. Спросить о бандане, об ожоге; о том, получилось ли все-таки хоть что-то изменить; о группе, о войне, о гитаре, о Керри, об Альт — все на свете; чтобы это не прекращалось никогда, чтобы он только говорил-говорил-говорил, заглушая все мысли о бессмысленности его собственной жизни, да пусть хоть поет свои старые киберпанковские хиты — лишь бы, сука, не было этой чертовой тишины, потому что она ебически давит.       Но вместо этого Ви потушил сотлевшую сигарету и зажег новую.       — Ты же знаешь, что я в курсе, о чем ты думаешь?       — Да.       И не пересчитать, сколько раз подряд он глотал бурбон в тишине после. Горло жгло, сигареты кончались, а Джонни — Роберт Джон Линдер, чтоб его, смех-то какой, — все сидел напротив, и не думая отправиться обратно в свое цифровое подпространство.       Тишина не давила — скорее, дарила покой. Ви был из тех людей, которым комфортно в молчании и одиночестве, хоть он и предпочитал торчанию в квартире компанию чумов в баре или громкие перестрелки в переулках. Годы, когда четыре стены могли начать давить на него, давно канули в небытие, и он осмелится сказать, что стал совершенно другим человеком — сильным, безжалостным, настоящим соло. Но сейчас он был не один, и это отчего-то воспринималось как нечто действительно светлое, хоть и похожее на взгляд снизу в дыру общественного туалета на окраине пустыни — по шею в говне, уже наполовину разложившийся, он все ждал кого-то, кто не побоится замараться и вытащит его. Как иронично, что тот, по чьей вине он там утоп, и протягивает ему метафорическую руку помощи, просто находясь рядом.       Как же Ви ебейше это ценил.       И как же ему, блять, было больно.       Боль распространялась по груди, сдавливала легкие, не давала вдохнуть. Отвратительное, неописуемое чувство — осознание, что скоро всему придет конец.       Черт.       В ушах зазвенело.       Ви прислушался и, в противовес всей жести, происходящей в его голове — тихо, искренне рассмеялся.       Джонни заиграл на гитаре.       Это, наверное, самое неуместное, что можно было сделать в данной ситуации, — что за ебаный сюр? — но наемник быстро замолчал и прислушался. Мысли стали тише.       Его уносило.       Он не так часто слушал музыку — в машине, в баре, или — в крайне редких случаях, когда было хорошее настроение, — дома. Но не зря Самурай в свое время стал культовой группой — Джонни точно знал, как обращаться с инструментом. Мелодия хоть и была простой, но все равно завораживала — и хер пойми, было это спровоцировано уже изрядно пьяным и уставшим мозгом или особенной сильверхендской магией.       Ви поставил опустевшую бутылку на столик, улегся на диван, сложил руки за головой и перестал думать. Просто слушал. Знал, что Джонни так до бесконечности может — только волю дай; но в то же время знал, что он вряд ли так сделает.       Алкоголь брал свое, и голова понемногу пустела.       Чертов Сильверхенд. Убийца, террорист, сраный душегуб.       Друг.       Спасибо.