Белый клён

— Ты любишь меня? — Нет…. Ты мертвец. — Но мое сердце стучит! Прикоснись! Оно поет в твоих руках! Я готов кричать, смеяться, рыдать, и улыбаться, как полный кретин, только от одного твоего взгляда на меня! Посмотри же на меня! Я люблю тебя! — Мне… стоит уйти… ** Лицо матери было отчаянное, усопшее, покрытое черными линиями морщин. Глаза ее узкие из-за сдерживаемого страха и хмурых толстых бровей, — мохнатых как гусеницы, были черными, но сливались с тенями на лице. Обвисшая и сморщенная от старости кожа скрывала в себе много историй ее отчаянного прошлого. Между ее зубов, гнилых кусков растущих криво и косо, постоянно вылетали слова: — Бежать надо… надо бежать…. Идет он…. За нами…. Мои драгоценные…. Не отдам… Не отдам…. Она тянула меня ввысь, беспощадно впивалась острыми ногтями, тащила по тропе, между голыми кустами. В другой руке она также сильно держала мою сестренку, совсем малышку, еще даже не умевшую самостоятельно есть. Сестренка плакала, орала и тревожила меня, раздражала, но мама ничего не делала, чтобы успокоить ее. Ее влекла цель, неизвестная мне тогда. Я спотыкался, начал плакать и тянуть ее назад, даже если становилось больнее. Чем выше мы шли, тем страшнее мне было. Тьма вокруг сгущалась и всасывала наши силуэты, было не отличить даже наши руки, сомкнутые вместе. Мама бормотала. Она могла на секунду замолчать, но замолчав, она будто «просыпалась», вздрагивала сильнее обычного и кричала. Совершенно не слышно. Напрягаясь всем телом, она вытягивала шею вперед, как уловившая след собака, и беззвучно орала. Я начал понимать слова своего дедушки: отчаяние может быть тихим. Но кажется мой вкладываемый смысл отличался от того, что имел ввиду дед. После своего «крика», бежала она быстрее, впивалась ногтями сильнее, а сестренка в другой ее руке, орала громче. Плотная тьма исчезла в одно мгновение. Кусты сменились деревьями, мимо которых мама пробегала играючи. Деревья, в свою очередь, поредели, и тоже исчезли с пути. И дорога озарилась лунным сиянием. Голубые под светом луны травинки, земля и камни, образовали что-то невероятное, неизвестное мне тогда. Я не знал как назвать, то что тогда увидел, но сейчас, умудренный опытом, скажу: я получил эстетическое удовольствие, сравнимое только с первой влюбленностью. В моем животе заиграли музыку бабочки, жучки в голове заползли прямо в сердце, и пели акапеллой с червячками в горле. Я послушно позволил матери тянуть себя, завороженный прекрасным видом озера, струившегося как первоклассный шелк из магазина богачей. Когда-то такие были и у нас в семье, но крах и разрушение быстро все пожрали. Мамино длинное платье, лохматое и похожее на колтуны собаки, завершило наш бег. Споткнувшись о его край, мама упала прямо в озеро, уронила сестренку, и утянула меня следом. В первую секунду я чуть не задохнулся, но слава неизвестным, вовремя уперся локтями о рыхлую и усеянную водорослями землю, спасаясь от глупой смерти. Сестренка уже не орала, она трепыхалась и махала руками, расплескивая воду. Задыхаясь и глотая мутную воду, она все слабее сопротивлялась за свою жизнь. Сестренка была слишком маленькой даже для краешка озера, не умела ходить, и тем более плавать. Я схватил ее за воротник и довольно грубо, но эффективно, вытащил на берег. Я тоже был мал и все что мог сделать, так это похлопать ее по спине и убедится что она не умерла. И только потом я посмотрел на маму. Она была ненормальной. Да, я знал это тогда и знаю до сих пор. Это знали наши соседи, наши дедушки и бабушки, даже мои друзья это знали. Но только сейчас я убедился, что она имела на это право. Возведя уродливые, покрытые грязью и кусками водорослей, руки, к небу, она смотрела на неизвестное. Голубой свет луны омолодил ее сморщенное лицо и придал ей таинственности, сгладив сумасшедший взгляд. Внешность, которую кроме как страшной, никто бы не назвал, плавилась и текла как свеча. Крупные капли осели на ее груди, другие на талии. Лохматое платье заблестело, а по всей длине ее тела раскинулись белые локоны. Старческое лицо поплыло и деформировалось. Тусклые глаза озарил свет отражающий красоту всего мира. А руки, грязные и в струпьях, стали белыми как снег и прекрасными как ранняя зима. Страшная ведьма превращалась в прекрасную женщину из сказок. Свет луны сконцентрировался на матери, как луч прожектора, и показал ее, женщину, красивую словно лилия и печальную будто последний поцелуй. Опустив руки и взгляд вниз, она показала свои глаза — голубые и настолько грустные, что я без причин заплакал. Слезы просто потекли по моим щекам, а сердце больно защемило. — Чего же ты плачешь, дорогой? Она двинулась в мою сторону. Медленно вода расступилась перед ней, и я увидел кончики ее пальцев, которые тут же пропали под подолом платья. — Почему ты привела нас сюда, мама? Почему ты грустишь? Это были вопросы, ответы на которые мне были искренне важны. — Ты скоро узнаешь это, дорогой, но сперва нам надо уйти, иначе твой отец найдет нас с тобой. И…. Она не договорила, и я не понял, что она имела ввиду в силу возраста. Слабый шум разрушил магическую атмосферу. Гул, шорох и звук хрустящих веток привел к нам нечто железное. Прижатый к земле подобно игуане, дробя лапами и гибким хвостом мелкие сучки и деревья, на поляну пришел робот. С черной окантовкой и зелеными надписями прямо в середине лба: «за человечество». Два желтых треугольника ярко украшали его бока, механизм гудел и шумел при каждом его движении. Эта машина и правда была как ящерица, гибкая, верткая и легко пробегающая все препятствия в лесу. Я испуганно вскрикнул, когда мама молниеносно потянула меня к себе, как и мою сестренку. Прижав нас к своей груди, мама отпрыгнула на несколько метров и непонятным мне способом опустилась на водную гладь. Кончики ее пальцев не проникали под воду, ее тело парило над озером. Именно тогда я впервые осознал нечто, называемое магией. Было ли это мое воображение или нет, но краем глаза я увидел отблески чего-то, похожего на крылья, растущие прямо из-за спины матери. Робот не простоял на своем месте дольше пары секунд. Он наклонился, готовясь к прыжку, его пружины в задних лапах сжались и резко растянулись. В прыжке, механизм скрутился в шар, имитируя пушечное ядро, и упал в нашу сторону. Мама раскрыла свои губы, вдохнув побольше воздуха, она закричала. Пронзительно, громко, так, что болели уши. Но почему-то от этого звука машина отлетела назад, грохнулась на землю и разжавшись, замерла. Этот крик, ничем не отличавшийся для меня от обычного крика, был убийственным оружием, широким потоком бивший по врагам. Наступила тишина. Но тело мамы не расслабилось, она не глядя бросила нас с сестренкой в озеро. То не поглотило нас в свои пучины, вспенившись, вода схватила нас и бережно опустила на свою поверхность. Но я до сих пор помню — вода не была теплой и холодила голые пятки. В то же мгновение из леса выскочили другие роботы. Те отличались от первого, гибкого. Они были меньше, круглее и совершенно бесшумными. Тела их, темно-зеленые, с желтыми звездами по бокам, хорошо сливались с окружением. Маленькие ножки роботов протыкали листья и траву на пути к нам. Внешне роботы были похожи на мокриц, «лиц» у них не было, лишь твердая оболочка и ножки. Они были не больше меня, шестилетки, но было их так много, что кружилась голова. Они издавали странный свист, мелко подрагивали и бежали друг за дружкой, точно в ряд. Мама махнула рукой, лунный свет, падавший подобно прожектору на ее прекрасное тело, дернулось, и превратилось в тонкую ленту. Лента не упала как положено всем лентам, она поползла подобно змее и просто исчезла. Мокрицы-роботы начали взрываться. Противный свист, издаваемый ими, превратился в длинный «Кииииииившшшшш!», как сломанное радио. Я не понимал происходящего, пока не различил среди взрывов белую полосу, ленту лунного света. Легко уничтожаемые роботы вскоре закончились, и посреди освещенной останками горящих остатков роботов поляны появился новый силуэт. Я дернулся вперед, желая побежать и обнять прибывшего. Несмотря на необычность происходящего, я все равно страшно испугался взрывов и предсмертных криков роботов. Вода обернулась вокруг моей лодыжки, и я с всплеском упал на воду, но все равно не прекратил пытаться убежать и оказаться около нового человека. Странно высокий мужчина захлопал в ладоши. В нарочито расслабленной позе, с развевающимся за спиной плащом, черным и покрытым копотью, я помнил этот образ всегда. Одна из его рук была обернута рукавом и плащ держался лишь так и крючком на другом плече. Второй рукав свободно развевался у его талии и невольно хлопал краем на квадратные золотые часы, закрепленные цепью к кожаному ремню. Белый костюм с множеством украшений, не имевших для незнакомцев смысла, в свое время он перечислял мне лично, а безвкусный оберег на его груди сделал я сам. Перчатки издавали глухой звук, когда он хлопал, но это не заставило его смутится. Улыбаясь легко и так как умел лишь он — с насмешкой, ленцой и пренебрежением, мужчина остановился у края озера. — Папа! Я не смог освободиться, даже когда дергал руками, желая вырвать ногу. Вода протекала сквозь пальцы, не давая схватить себя. — Отпусти детей, Селестия. Неужели ты настолько отчаялась, что решилась угрожать мне детьми? Очень плохо, что ты настолько пала в грязь. Отец не паниковал, и я невольно успокоился. Сколько бы мама не ругала отца, но именно он всегда защищал нас с сестренкой, поэтому я всецело доверял ему. Даже больше, чем матери или бабушкам и дедушкам. — Не смей упрекать меня, Джошуа, я всегда несу ответственность за свои действия и всех тех, кого обязалась защищать. Я бы никогда не поставила детей под угрозу смерти. Мама встала так, чтобы перекрыть обзор мне и сестренке. Надрывный плач сестренки давно прекратился, и она издавала лишь сиплые вздохи, со свистом и натугой, будто очень-очень медленно задыхалась. В оправдание того, что не заметил ее состояние, скажу, что был мал и думал лишь о собственном спасении, совершенно забыв о сестренке. Я и по сей день жалею, что не был чуть внимательнее и не помог ей. Окажись я в прошлом, в первую очередь побежал бы к умирающей сестренке. И ведь я даже не мог вспомнить ее имени…. Я не видел лица отца и матери, но по тону их голосов легко было прознать о злости и ненависти друг к другу. — Подумать только, страшный сон жрецов — железные неутомимые воины, были созданы именно тобой, Джошуа. Не было предела моему потрясению и последующей ненависти от твоего лицедейства. Любимый муж и отец — убийца среди убийц, поистине жалка семья, в которой и жил этот мерзавец. Хороша и жена, влюбившаяся и отказавшаяся от прошлого ради монстра. Самоирония и насмешка над такой судьбой преобладали в тоне голоса матери. — Хах, ты давишь на жалость? Ха-ха-ха-ха-ха! Не ты одна отказалась от всего ради любви! И хватит заниматься самообманом! Именно ты создала такого монстра! Неужели хочешь перекинуть всю вину на меня? Глупая, это бесполезно. Я не понимал их пререканий. Они обвиняли друг друга, кричали и напоминали все мыслимые и забытые грехи, не думая прекращать. Обстановка накалялась с каждым их предложением. Родители хотели ранить друг друга как можно сильнее. — И че потом случилось? — Умерли. Вот и все. *Сююююрп* — О, понятно, не свезло же. Легким тоном, по-прежнему безмятежно откинувшись на землю и не вынимая руки под макушкой, Ичигая до конца выпил молочный чай из квадратного пакетика. — А здесь как оказался? Мамка перебросила? — Нет, это сделал Бог, мама к тому моменту уже была мертва. Тяжело вспомнить, но кажется ее разорвало на части. Он сказал мне нечто в духе: ты был несправедливо обижен, и я дарую тебе новую семью. Ичигая перевернулся на живот и с удивлением сказал: — Да это же клише. Тяжелое детство, другой мир, божественный дар и перерождение! Свезло же тебе! Пади еще и красотки на каждом шагу встречаются! Эльфийка там или девочка волшебница. Жалко, что их нет в нашем мире. — Клише? Может в чем-то ты и прав, но часть не верна. Я не перерождался, красоток не встречал, а о эльфах думал лишь платонически. Моя бабушка эльф — выглядит на двадцать, поэтому не хотелось бы влюбится в какую-нибудь столетнюю девушку. — О, но ведь остальное то клише! Реинкарнация — это тоже клише. — Нет, — я махнул головой, — не реинкарнация. Я не реинкарнировал. Просто появился в этом мире и все. Это как перешагнуть порог дома и оказаться на улице. Пусть обстановка и изменилась, но я не почувствовал разницы и ничего во мне не изменилось. Мне все еще было шесть, я потерял семью и не совсем понимал происходящее. Да, даже не помню своих эмоций и окружения. Проснулся от шока я лишь в доме своих новых родителей. Кудзирой и Маяшита, мои новые родители, полюбили меня сразу же и не желали отдавать в приют. Я благодарен их благородству, но иногда жалею, что очутился именно в их доме. Ведь можно было избежать многих проблем нынешних. *ДиньдиньДооон* — Эх! Ичигая с кряхтением встал с земли и точным броском отправил пустой пакетик в мусорное ведро. Отряхнув руки, он подхватил с земли пустые контейнеры для еды и стал ждать меня. — Эт довольно занятно, Итан, но думаю слишком клише чтобы писать по нему сценарий на фестиваль. Тебе бы чуточку жанр поменять, да и не интересно это — слушать только о страданиях. Впиши романтики, что ли, или поднажми с прологом, слишком долго повествовать о детстве — это тоже не очень. Но аниме такое я бы, пожалуй, глянул. Да только разок. Устал как-то от мстителей, перерожденцев, да и от трагедии. Ух, ладно, пошли уже, скоро урок начнется, успеть бы. Я все еще сидел и не желал вставать. Может для Ичигаи эти слова и были лишь воображением, но для меня все было по-настоящему. Руки все еще тряслись от напряжения. Я рассказал кому-то свою историю, наконец избавился от груза и печали прошлого. Он забудет эти слова, ему не интересно, но благодаря ему я отпущу родителей и сестренку. — Ты идешь? Давай скорее. — Иду. Кудзирой, мой нынешний отец, женился на Мияшите, благородной принцессе консервативного клана только благодаря своим незаурядным навыкам и внешности. Почему последнее было важно? Все в клане были подвержены острой фазе лукизма, и терпеть не могли уродов и простачков. Прошло шесть лет как они усыновили меня и ушли из клана, по причине пренебрежения к моей внешности. Я был уродлив? Нет. Тайна нашей семьи была проста: Мияшита и Кудзирой не раскрывали что усыновили меня, в ином случае жить мне в другой семье. Моя внешность не вызывала бы проблем, ведь по случайным обстоятельствам, похож я был на чистокровного сына клана, но… В главной ветке клана Годжо, принцессой которой была Мияшита, всегда рождались беловолосые и голубоглазые дети. Без исключений. А я, унаследовавший белые волосы биологической матери лишь на половину, как и ее глаза, был настоящей вороной в снегу. Можно было бы простить один серый глаз и черные волосы на затылке, если бы Кудзирой не был черноглазым блондином. Неудивительно что в клане поползли слухи о неверности. Доказать невинность? Невозможно без теста на ДНК, которое я точно провалю. Вот они и ушли. За все годы, прошедшие с нашего переезда, с нашей семьей ни разу не связались из клана, видимо подтвердив для себя правдивость слухов из поспешного ухода. И на похоронах Кудзироя с Мияшитой не было ни одного представителя клана. Но они не дали забыть о себе, отправив слугу и короткое письмо с соболезнованиями и прямым приказом возвращаться в клановые владения. Органы опеки, клановые и все сочувствующие говорили одно и тоже: твой дядя глава клана, он позаботится о тебе. Но когда я приехал, его так и не увидел. Меня поселили в главном доме, думаю из-за уговоров жены главы, Сакурасы, которая хорошо дружила с Мияшитой. Иначе жил бы где-нибудь на окраине, дабы не нервировать глаза дяди. Переезд, заселение и сон в новом доме прошли как в тумане. Я с трудом отходил от смерти своих родителей. Были каникулы, и я весь день лежал в кровати или перед прудом с кои, спал или пытался отрешиться и вновь заснуть. Сакураса пыталась растормошить меня, и уделять больше времени, но видя ее усталое из-за душной или прохладной погоды, лицо, я лишь со вздохом провожал ее в свои покои. — Вам бы сперва позаботится о себе и своей беременности, а не нервировать себя беготней за депрессивным подростком. Я медленно помог Сакурасе лечь на кровать и накрыл ее одеялом. Живот был таким большим, опасно одной ходить по поместью. Накрывая одеялом, я невольно тронул живот и удивился насколько же он натянут. «Впервые вижу беременность вблизи», — думал я. — Хе-хе, ты слишком много думаешь, Итан. Да и вообще! Почему ты опять привел меня в спальню?! Я хотела погулять по саду и поговорить с тобой! Угх, теперь точно не встать, слишком тяжело. С ложным возмущением, Сакураса легла удобнее и подложила под голову твердую подушку. Сакураса была на последнем сроке, но никак не хотела все время лежать в постели, как было заведено традициями клана. Тайно сбегая и гуляя по поместью, она часто доставляла головной боли своим сиделкам. В особенности главе клана, ее мужу, который опасался смерти жены и нерожденного малыша. Несмотря на свою энергичность и улыбчивость, тело Сакурасы было слабым, и все старались опекать ее, и держать подальше от стресса и нагрузок. Но с моим приездом она сбегала чаще, желая повидаться с сыном подруги, из-за чего в поместье меня недолюбливали. Зная простодушный и отрешенный от сплетен характер Сакурасы, я понимал, что она даже не подозревала о вреде своего поведения. Ну, неприязнь клановых мне была безразлична, думаю ради счастливых улыбок Сакурасы я могу это вытерпеть. Смеясь, она рассказала мне, как назовет своего ребенка. На ее лице сверкал вечерний свет заката и легкий румянец. Совершенная красавица, которая ждет своего первого ребенка. Но тут ее улыбка исчезла. За долю секунды, побледнев, она крепко схватила меня за руку и испуганно посмотрела мне в глаза. Я тут же понял. Она рожает!