Расскажи мне

— Меня нельзя любить, — и мне нельзя тебя любить. Он вообще думать ни о чём не может. И он как-то слишком быстро понимает, что видит. Видит, как Матвей напротив никакой стоит. Как-то всё так не похоже, что от такой неожиданности в душу когти впиваются. Впиваются и разрывают всё. — А ты расскажи мне, как тебя любить можно? Глеб эти слова в голове крутит долго-долго, что тошнить начинает. А откуда он будет знать? Он же себя и не любил ни разу, и не любит. Он с большим счастьем ответ услышит на этот вопрос сам. Только Матвей, кажется, тоже говорить ему ничего не будет. Он вздыхает глубоко и усмехается, когда в ответ абсолютно ничего не получает. На что надеется? Что Глеб ему сможет рассказать всё? — Тогда не смею тебя тревожить. — и со льда уходит быстро. Видно, как головой мотает. А Глеб его и винить ни в чём не может. Он бы от себя быстрее убежал, чем это делает сейчас Матвей. Он бы себе и доверять не стал. Он вообще понять Матвея не может. Кто будет человека поддерживать, который только жаловаться умеет и динамить? Да. Матвей. И Глеб печально в спину смотрит, надеется, что всё уладиться: что больше не захочет ночью ему писать, а на следующий день затыкать его любой вопрос про состояние; и что не захочет больше, чтобы внимание Матвея было только на нём. — Это ты мне расскажи. — говорит под нос и пальцами на глаза нажимает, чтобы понять всё то, что натворил сейчас. Молодец. Ты ведь не будешь ему нужен, когда тебя ещё ближе узнает. Он ведь бросит тебя при первой возможности, как это делают все. Ты тоже. И верить голосу в голове не хочет, но делает всё под его дудку. Сопротивляться — дохлый номер, в конце концов изо рта выходят поганые слова. В конце концов, утверждает, что он от боли спасает других и себя под расстрел ставит. Кричать хочется сильно, хочется голос этот заткнуть. Такой мерзкий и противный до мурашек. Но терпит и выполняет всё. Даже после провального первого этапа голос этот тише был. Его как будто и не было, потому что Матвей закрыл это всё. Помнит, как он в ночь позвонил и расспрашивать начал о таких неважных вещах. И голос в голове тоже сопротивляться не смог. Потом это обожгло, у этого последствия появились. Его во сне переехали, потом ещё решили все нити старые, что раны держали, обрезать. Глеб чувствовал, что по телу лезвием от коньков проводят, задевая всё на свете. Будто действительно старались убить за то, что голос получилось заглушить. Всё то, что прятал вспомнил. Проснулся в поту и, кажется, всего себя там оставил. Ему нельзя, чтобы Матвей рядом был. У них всё равно не выйдет ничего. Им потом обоим больно будет. Глеб с ума сойдёт. Поэтому даже по-дружески привязываться нельзя было, потому что даже так Глеб ощущает себя навязчивым пиздец. Каждый раз, когда диалог открывает или звонит. Глеб по катку с быстрой скоростью круги наворачивает, чтобы легче стало. Чтобы отвязаться от мыслей о Матвее. Ему это не надо. Ведь правда? В мгновенье нога соскальзывает. В мгновенье чувствует боль. В мгновенье ничего. Лучше бы так, чем бояться Матвея подпускать. Через неделю вылет. Через неделю Глебу снова себя будет чувствовать паршиво, если налажает. А он налажает, знает и сам без подсказок. — Уже все ушли, — слышит позади голос Лизы. Такой спокойный, что под него хочется уснуть, хочется чтобы под этот голос всё забылось. Она ближе подходит. Стоит там, где обычно тренерский штаб находится. Глеб видит, что и Лиза уже одета. Только она уже дома должна быть или хотя бы ехать туда. — А ты? — вырывается, что остановить не может. Лиза улыбается и головой мотает. — Значит не все, — Глеб голову назад откидывает, упираясь в бортик. С Лизой спокойнее, чем в одиночестве. — Матвей попросил, — и говорит это так легко, будто так и должно быть. А у Глеба всё внутри резко напрягается. Чёрт. Это ведь ещё хуже. Он со льда быстро поднимается и на Лизу смотрит внимательно. К ней подъезжает. У неё на лице улыбка грустная. Этого не хватало. — Со мной всё хорошо, — и со льда выходит, проходя мимо девушки. Пускай идёт домой, пускай отдыхает, пускай на него время не тратит и пускай поручения Ветлугина не выполняет. Слышит, как Лиза смеётся тихо. — Расскажи ему всё, — ладонь на плечо кладёт и большим пальцем гладит. — Тебе ведь легче будет. Не будет. Он в этом уверен. Придётся ещё больше времени вместе проводить. А там недалеко и мысли навязчивые, что нужно как можно больше времени вместе проводить. — Лиз, иди домой, — в глаза говорит и отстраняется. Лиза плечами пожимает, сумку со скамьи берёт и уходит. Так легче. Так лучше. Это Лиза, но с вопросами от Матвея. Ему такое не надо. Ему не надо, чтобы Матвей за него и переживать начал, потому что Глеб тогда сам будет бояться мыслей своих. Бояться того, что слишком внимания много будет уделять Матвею. Ему ведь нужно просто пережить эту его любовь, а Глеб останется потом ни с чем. В раздевалку идёт. Там уже никого нет. Матвей в следующие дни ведёт себя так, как и до того разговора. Как друг обычный. Лучший. Глеб за ним повторяет. Только от касаний уходит. Привыкнет же. Матвей будто не замечает. — Я тебе сегодня позвоню? — спрашивает Матвей, когда из дворца уже выходят. Глеба тормозит этот вопрос. Он идти продолжает, но в голове всё стоит. — Зачем? — непонимающе произносит и в даль смотрит, как машина одна за другой едет. Такое нельзя. Глеб привыкнуть ещё больше может. И больше хотеть этого будет. А он и так хочет. Только пока это желание отгонять можно. — Просто, — и улыбается своей улыбкой. Просто пытается тебе надежду подарить. Не хочет слушать то, что голос внутренний шепчет. Почему-то головой кивает, думая, что ничего плохого из одного телефонного разговора не выйдет. Только они говорили всю ночь. Не заметили как и полночь стукнула, а потом и 4 часа. Это ощущалось так, как Глебу нравилось. Это было будто что-то новое, будто он никогда по телефону не говорил, будто никогда с Матвеем не говорил. Будто никогда так не открывался. Только когда спать ложится хоть на чуть-чуть, в голове что-то разбивается. Слова Матвея вспоминает недельной давности: расскажи мне, как тебя любить можно. Никак. Пускай Матвей его не любит, пускай Глебу не придётся его любить. Это страшно, когда жизнь зависит от кого-то. От одного гребаного слова может повернуться всё. Они с Матвеем видятся уже вечером, когда в аэропорт приезжают и в самолёт садятся. Вместе. Так лучше, так удобней, так комфортней. Ничего более. — Настрой имеется? — Матвей к нему поворачивается, отвлекая Глеба. У него настроя нет. Он не имеется. Имеют только Глеба. Но головой всё равно кивает и улыбается. Матвея не хочется посвящать в свои мысли дурацкие. Он и так ему много говорит, а совсем не хочется, чтобы из-за него Матвей прекратил общаться. Если бы они летели эти почти три часа молча, Глеб был бы рад. Но разговаривать с Матвеем тоже рад. Слушать, как парень рассказывает что-то, а потом Глеба локтем пихает, заставляет смеяться — хорошо. Глебу нравится это, но не так как хотелось бы. Внутри тревога расползается. Их селят вместе. Кто бы сомневался. Но тревога пугает Глеба. Как будто что-то случиться должно. Его и так пугает то, что Матвею рад очень. В любом виде. Их на завод отправляют. Чему Глеб рад очень, что с Матвеем наедине не проведут много времени. Проваливается этот план, потому что вместе ходят и болтают. А Глеб привыкает и привыкает. А потом хуже будет. Потом отвыкнуть не сможет. В номере, когда возвращаются, Матвей ведёт себя по-странному очень. Не так, как весь день. Глеба мутит от этого. Вот и всё. Какая тебе любовь, если дружить нормально не можешь? Он в голове все разговоры крутит, не сказал ли чего-то лишнего, не было ли там информации, которая Матвею могла не понравиться. Глеб в угол хочет забиться. Он не хочет волноваться о том, почему Матвей сам не своей. Он не должен быть этим взволнован. Но волнуется. Проваливает тихо свои пункты, которые были в "не испорть": не волнуйся тогда, когда ничего не знаешь; не думай об этом слишком много; не предлагай помощь. — Всё нормально? — тихо спрашивает, когда из душа выходит. Видит сразу же, как улыбка появляется на лице. Матвей встаёт и Глеба обходит, заставляя его вздрогнуть, и в душ идёт. — Да. Глеб ударить себя хочет оттого, как это всё выглядит. Матвей ему в любви признавался, а сейчас просто дружит. Не говорит ничего такого. Эту тему даже близко не поднимает. Как может быть всё нормально, если нет? На следующий день Матвей всё так же шутит, тренируется навеселе и с Глебом много общается. Это вызывает привыкание. Глебу эти разговоры необходимы уже, как воздух. Смеются вместе, когда на жеребьевку едут, когда Матвей фак в камеру показывает. Кажется, что это так всё просто и легко. Не чувствуется того, что между ними недомолвки были, что Матвей в Глеба влюблён. Нет. Это под коркой мозга всё ещё есть: расскажи мне, как тебя любить можно? Глеб старается не вспоминать. Особенно, когда Матвей колена его касается. Случайно. Совершенно случайно, но спирает дыхание. Дыхание спирает и в номере, когда Матвей на него наваливается и обнимает. Это выглядит, как объятья обычные, дружеские. Только ощущаются по-другому. Не должно же быть так. Глеб не должен так чувствовать. Ему нравится, но это закончится. Закончится как и мысль о пьеде. Короткая не вызывает никаких эмоций радостных. Ну да, конечно же, надо с тулупа упасть. Это умеем, это практикуем. За Матвея вот рад. Сильнее, чем за себя. От этого страшно. Страшно было и то, что Матвей на лутц пошёл. Скрутил и приземлил. Умничка. Глеб в номер раньше приходит и успевает уже переодеться к тому, как Матвей весь радостный возвращается. Вся комната сразу же звенит радостью. Только на Глебе лица нет, сидя на кровати. Только он старается не показать. Получается. Матвей ходит и под нос что-то напевает, руками машет, спасибо, что не танцует. Глебу смотреть нравится. Не нравится чувствовать, что внутри происходит, когда взглядами сталкиваются. — Поздравляю, — искренне поздравляет, потому что заслужил, потому что сумел. Улыбается, Матвей тоже. Он сказать что-то хочет, но замолкает почти сразу. Обычно такого нет. Обычно он всё и сразу говорит. — Спасибо, — тихо благодарит и отворачивается, наливая воду в стакан. Когда обратно в лицо смотрит, будто и не было резкого помутнения. Глебу кажется, что показалось. Но ведь не может. Он в телефон утыкается и на стену опирается, но быстро чувствует, как рядом кровать прогибается. Вздрагивает от такого, а не должен. Голову поднимает, натыкаясь на взгляд. Матвей на него слишком внимательно смотрит, будто в последний раз видит или первый. Кажется, что каждый миллиметр по несколько минут рассматривает, хотя не прошло больше минуты, пока он здесь сидит. Глеб сглатывает громко. Так он не привык сидеть. Так и не нужно привыкать. Так страшно привыкнуть, чтобы потом не удивляться. Матвей рядом о стену опирается спиной и голову на плечо кладёт. Сердце стучит бешено. — Завтра твой тулуп точно получится, — Глеб в эти слова хочет верить. Хочет верить Матвею. Пусть завтра получится. Глеб хмыкает тихо. — И у тебя. Тем более лутц. — он голову поворачивает в его сторону и хочет в макушку носом уткнуться. Пугает такое желание. Но плечом просто пожимает, заставляя Матвея глаза закатить. Они сидят в тишине долго. В номере вообще ничего не слышно, только их ровное дыхание и биение сердца Глеба. Он видит, как Матвей несколько раз пытается что-то сказать. Получается в руки себя взять не с первого раза. — У тебя вообще ничего ко мне нет? Глеб ещё не слышал такие отчаянные слова от него, кроме того дня. Ему слух режет вся эта боль в голосе. Режет и не даёт отойти. У него сердце не стучит и дышать не получается. Сколько всего в этом голосе. Сколько Глеб не видит, что Матвей чувствует. Он моргает часто, вперёд пялясь. По-другому не получается. Слышит, как Матвей усмехается грустно, но не уходит. Остаётся. Только на плече не вся тяжесть чувствуется. Как будто сейчас обоих разорвали. — Мы ведь говорили, — хриплым голосом произносит и кашляет. Он не может сказать Матвею то, что он услышать хочет. Это есть, но от него пока избавиться можно, а потом нельзя будет. А зависимым от кого-то — это последнее, что хочет чувствовать Глеб. Матвей пальцами кисть Глеба обхватывает и сжимает. — Мы толком не говорили. Да, наверное, он прав. Не наверное, а точно. Ты только смог сказать тогда слова свои жалкие. Глеб хочет заткнуть себе уши, чтобы больше не слышать. — Ты не сказал почему, — потому что он сам не знает. Он молчит. Снова. Он снова ничего не отвечает ему на его вопросы. Глеб просто знает, что нельзя. Потому что больно будет. Поэтому страшно. Матвей встаёт быстро, смотрит в глаза Глеба, который их отводит, и в ванную уходит, оставляя его одного. Чудесно. А казалось, что они уже всё давно поняли. Глеб надеялся на то, что Матвей забудет. Только Глеб забывает на следующий день абсолютно всё. Он встаёт, не чувствуя себя, он улыбается ребятам утром, с ним здоровается. Только Матвей теперь не делает вид, будто не было ничего. Всё так же в ответ грустно смотрит и глаза отводит. Глеб валится. У него не катится. Риттбергер в минус, сальхов в минус, каскад тоже. Хорошо, что катит, а не падает сразу же. Его внутри топчут, режут, заставляют упасть. Боже. Он так этого боялся. И боится до сих пор, что так реагировать можно на всё только из-за одного человека. Он думает, что всё, когда сидит и оценки ждёт. Руки в карманах трясутся. 159.17. О, да. Он об этом мечтал. Глеб до отеля быстро добирается. Боже, конечно, как по-другому. Как можно было херню начать творить. Он успевает прокат Матвея включить. Лучше бы не включал. Он на первом прыжке чувствует, как всё переворачивается. На втором сердце уходит. Видит и чувствует, как у Матвея нитка рвётся. Или он её вчера и разорвал? — Совсем не задалось начало у Матвея, — слышен голос Лизы. Вздрагивает весь, когда и каскада в минус идёт. У Глеба самого всё останавливается, когда Матвей в конечную позу встаёт. А в его глазах ничего. Там нет того, что было раньше. Там нет такого, что показывает жизнь. Глеб телефон отбрасывает куда подальше, когда видит, как Матвей сидит еле живой. Сдерживающий себя из последних сил. Глебу хочется его обнять крепко. Хочется и не отпускать. Хочется боль чувствовать, которую он чувствует. Это будет того стоить. Ведь да? Он из угла в угол ходит, дожидаясь, когда парень в номер придёт. Глеб на кровати сидит, потом воду наливает так, как вчера делал он. Дрожь проходит, когда слышит, как дверь открывается. Он сразу к нему идёт. У Матвея лицо неживое. Оно не должно быть таким. Глеб видит, что ресницы сырые, что нос красный и щёки тоже. Хочется без разрешений обнять, что он почти и делает под пристальным взглядом Матвея. На лице и улыбка не появляется, а в голове Глеба вопрос: а надо ли? Поможет ли это ему? Не приставай, ему и так плохо. Из-за тебя. Он не слушает. Глеб ближе подходит, чувствуя, как холод исходит, и талию руками обхватывает, обнимая крепко. Слышит, как удивлённо выдыхает Матвей, как руками неуверенно в ответ обнимают. — Всё нормально, — утверждает Глеб. Матвей в плечо смеётся и головой мотает. А потом уже в лицо смотрит. У Матвея глаза красивые. И ресницы тоже. И лицо. И вообще весь он. Глеб неосознанно ко лбу губами прикасается. А Матвей улыбается. Глеб тоже, как придурок, когда тепло разливается внутри. А это приятно. — Расскажи мне, пожалуйста. Глеб сдаётся.