Середина января. Сорок пятый.

      Снег падал с чернильного неба густыми крупными хлопьями. Холодный свет стерегущих лагерь фонарей отбрасывал тени выросших за день сугробов - темные, мрачные силуэты, они бродяжничали в одиночестве по аппельплатцу, гонимые скелетами узников до самого вечера. И только после позднего отбоя, когда о наличии заключенных можно было судить лишь по сдавленным отдаленным стонам, идущим из глубин обветшалых бараков, эти бестелесные жители могли по-настоящему насладиться своей свободой.       Постепенно в привычку Виртса вошел короткий вечерний променад из ординаторской до крыльца, где можно было покурить и побыть в тишине. Он почти всегда чувствовал себя одиноким, отгороженным от других людей невидимой стеной, и присутствие другого в последнее время до жути раздражало его, переча привычно мягкому характеру. Иногда гнев получалось выместить на несчастных безымянных пациентах, но так, чтобы «сверху» все были уверены в том, что научным исследованиям эта игра эмоций никак не мешала.       Ближе к ночи обреченные на смерть отправлялись коротать последние часы в лазарете, и Эдуард еще какое-то время горбился над бумагами. Голоса в голове стирались и замолкали, все четче слышался ледяной свист метели. Ручкой были нацарапаны еще несколько заметок и наблюдений с сегодняшней аутопсии. Тиф, нома, малярия… Казалось, у смерти закончилась фантазия, но Эдуард был не из тех людей, кто имел право так рассуждать.       Ветер настойчиво стучался в окна. Пробурчав себе под нос что-то невнятное, уставший врач отодвинул в сторону бумаги и принялся одеваться. Пальто, перчатки, фуражка, и внезапно в голову закралась мысль, что из-за снега новые поезда сюда приедут еще не скоро. Почему-то эта мысль, такая знакомая и привычная, тревожила. Эдуард знал причину, но не считал нужным рефлексировать по этому поводу. В таком месте, где понятие о морали было бабочкой-однодневкой, любые душевные терзания кричали о нестабильности, а подрывать сложившееся о себе впечатление не хотелось, да и опасно это было.       Середина января, самая гнетущая пора в лагере и самая забитая работой для зондеркоманды. После праздников, надеявшиеся в начале зимы на чудесное спасение узники умирали ежечасно, если не быстрее. Воздух был пропитан тошнотворно сладким запахом, а печам крематория не давали остыть. На чудо надеялся и Виртс, но только на свое личное, маленькое, и в какой-то момент он понял - будь его надежды по-настоящему искренними и большими, он, словно рядовой заключенный, мог бы и не выдержать.       Спасение можно было найти в забвении. Те, у кого не хватало сил на что-то поизящнее, обнаруживали его на дне бутылки - алкоголизм среди работников концлагеря был привычным явлением. Что уж говорить, это явление обрело воплощение в единственном оставшемся рядом друге - докторе Тило. Эдуарду порой искренне больно было смотреть на красное отекшее лицо молодого врача, из последних сил заставлявшего себя работать в этой «анус мунди», будучи проспиртованным до блевоты.       Но он хотя бы остался.       Виртс зажмурился, словно от боли. Мороз кусал за щеки, ночь давила своей темнотой и звала на выгул всех забившихся в угол чертей, и душевная оборона главврача Освенцима пала. Неужели он и правда это сделал? Его любимый Йозеф, которому он грел руки на морозе, писал любовные письма без подписи, заказывал из столицы шоколад, укрывал в своей постели от одиночества, этот Йозеф, которого он смог узнать, позорно сбежал, не попрощавшись.       Война подходила к своему концу, подводя туда же и жизни всех, кому придется держать ответ. Виртс это знал, Тило это знал, Хёсс это знал. Менгеле знал тоже, но его малодушие велело собрать чемоданы, притвориться кем-то другим и убежать от своих проблем далеко-далеко, не оглядываясь.       Эдуард посмотрел вдаль, прищурился. Горели ли огни на вилле коменданта, спал ли он крепко или мучился беспокойством, ероша простыни? Его жена и дети отправились в город сразу же, как только грохот красноармейских орудий зазвучал громче обычного. О, их всех здесь повесят к чертовой матери. И если веревка не сломает шею, то будут они задыхаться, как задыхались тысячи и тысячи прибывших сюда бедолаг. Довольно справедливый финал, если на то посмотреть, даже щадящий.       Но Йозеф не будет болтаться на виселице. Эдуард еще не знал, что судьба подготовила Ангелу Смерти более изощренное и жестокое наказание: изоляцию, вечное бегство и ничем не заглушаемый страх быть пойманным. Виртс, как бы чувствуя, что нет смысла держаться за эту жизнь, внутренне примирился со скорым подведением итогов, и он знал, что его ближайшие коллеги сделали то же самое. Все они сейчас находились вместе с ним в пределах этих заболоченных километров.       Виртс сунул руку в карман и бряцнул ключами от машины. Так все же горят огни в доме коменданта или нет?