Ядовитая кровь

Блейз несся по лесу, что есть мочи. Легкие одеревенели и жглись, удары сердца, кажется, легли сплошняком, больно, но он не замечал. Ничто не имеет значения, когда убегаешь от собственной смерти. Мокрые ветви хлестали по лицу, трава под ногами скользила, темнело в глазах от резкой боли – а чужой гогот и издевательские комментарии только приближались. Блейз не особо разбирал, куда бежит – то ли от кровопотери, то ли от удара по голове, в мозгах что-то помутилось. Они уже успели ткнуть ножом ему в бок – не чтобы убить, вовсе нет. Просто не хотели, чтобы он мог бежать слишком быстро или слишком долго – им бы такое быстро наскучило. Да и вдруг он бы вообще смог оторваться? Вдруг настучит в полицию? Отмазаться бы получилось, но не у всех, да и к чему себе портить жизнь. Нет, все должны остаться довольны, так что жертва была предварительно ослаблена. Они как следует упьются его страхом – и только потом уже все остальное, все самое сладкое. Пока же они не хотели ему боли, но у некоторых из них во рту уже скапливалась вязкая слюна предвкушения. А кое-кто не признался бы в этом и себе, но при мысли об убийстве у него кроме слюны скапливалось и тепло внизу живота. Блейз об этом не знал, но догадка горела кошмаром под кожей. Преследователи его убьют – и это не будет легкой смертью. Его никто и ничто не спасет – некому. Ночь, горный лес, конец лета… Зачем, зачем только он поехал с ними?.. Знал ведь. Теперь он не мог обманывать себя: подспудно он с самого начала все знал – и именно поэтому поехал с малознакомыми людьми в глухой лес. Вот только он не знал, что все еще хочет жить. Но это открытие совершено слишком поздно. Ноги слабеют и отказывают, он спотыкается все чаще и все медленнее встает. В голове тоже все мутнеет – в последний раз он выронил телефон, которым освещал дорогу – и целую вечность не мог его найти. Он чуть не умер от разрыва сердца прямо там, когда услышал погоню совсем рядом. Вот только приблизившись, она затихла, и Блейз с ужасом понял: они просто с ним играются. Его отчаянные усилия уже ничего не стоят. Они уже догнали его и догнали давно. А он больше не может подняться. Свет экрана телефона гаснет – или гаснет свет в глазах? Парень валится на мокрую землю. Это могла бы быть отличная ночь для смерти – черное небо после дождя, тишина – но на самом деле никакая ночь и никакой день не будут подходящими, когда ты молод, когда столького не успел увидеть, когда смерть так нелепа и неприглядна. Со слабым стоном он перевернулся на спину, ощущая, как от бега раскрылась рана и как толчками бок обжигает льющаяся кровь, как она заливается за спину и щекочет область между лопатками. Ни звезды. Ни единой звезды на небе. Никто не смотрит, и Бога нет. Затошнило. Он расслышал что-то вроде «он там сдох, что ли?» и дернулся, но тело не слушалось. Кажется, да. Кажется, сдох. Захотелось рассмеяться – этим ушлепкам его не заполучить. Но напрасно он так решил. Темно-серый лунный свет вычленил из темноты группу молодых людей, почти подростков. Их предводитель склонился над Блейзом и залихватски гаркнул в лицо: – Сюрприз! Блейз рефлекторно вздрогнул. Компания пьяно загоготала. Снова посыпались издевательства, теперь – отчего-то более пошлые. «Секс и смерть» – отстраненно пронеслось в мыслях. Две ведущие человечество стихии. Ближе одна, ближе и другая, подспудно, извращенно, но ближе. – Мда. Переборщили, – кто-то шлепнул его по щеке, то ли приводя так в себя, то ли вкладывая в это какой-то похабный смысл. – Он походу ща откинется. – Эй, эй, ты с нами? – мутнота перед глазами затряслась. Голова затрещала. Но он, к сожалению, еще прекрасно их слышал, а мутнота прояснилась, приняв человеческие черты. – Живой. Но кажись ненадолго, – расстроено заключило темное пятно, ослепив Блейза вспышкой света от фонарика. – С него уже ничего не взять. Просто отбросит копыта. Пошли какие-то переговоры на повышенных тонах. Искали виноватого, решали, что делать, злились, что кульминация слита и теперь остается только муторная часть с избавлением от трупа. Почему-то Блейзу стало совсем смешно, смеяться было больно, смех походил на кашель, но остановиться он не мог. До него все никак не доходило, что – так или иначе – но он и правда не доживет до завтра. Несправедливо. И перед смертью он слышит мат, оскорбления и голоса тех, кого и людьми не назвать. Или… все-таки это и были люди? Люди как они есть? Люди, не приукрашенные цивилизацией и самообманом. Остальной части человечества пришлось тяжелее. Простое и базовое желание ощутить эту высшую степень власти, желание втоптать другого в грязь, причинить ему боль, владеть его болью… пришлось маскировать за множеством других вещей, иногда отходящих и совсем далеко от своей прямой реализации. Жажда «справедливого» возмездия, жажда унизить «заслужившего» это, даже жажда оказаться правым – и, в конце концов, и просто желание пролезть первым в очереди и наказать того, кто сделал это вместо тебя. Кто-то же просто подавил эти желания до полной травоядности, и не потому, что те были какими-то иными по своей природе. Нет, просто оказались более запуганными. Перед смертью Блейз ненавидит людей, и ненавидит себя. Он такой же. Не лучше. Просто они поймали его первым, просто испуганная собственными возможностями толпа не успела достучаться до них, не успела превратить их в травоядных, вот и вся между ними разница. Ненависть питает его, когда он медленно отползает с прогалины. Он не хочет, чтобы его труп достался им, людям. Хочет умереть в одиночестве, подальше от этой грязи. Впереди виднеется что-то, похожее на пещеру. Если он доползет – они не найдут там его. Хотелось в это верить, хотелось верить хотя бы в это. Да хоть во что-то верить. Например, в то, что он все-таки выживет. Иначе слишком тошно. Но Блейз не был идиотом. Кровь шла толчками, горячая и быстрая – задето что-то глубоко. И чувство, будто он вот-вот лопнет – кровопотеря серьезная. Даже если его нашли бы… не факт, что успели бы помочь. Звуки стихают, уступая место шуму в ушах. Может, и померещилось это все. Мало ли что приснится. Сейчас он проснется, и… В мозг ударил свежий, острый запах мха. Такой… зеленый, что сознание прояснилось. Под пальцами влажность этой зелени, шероховатость камня. И холод пробирается за шиворот, за прилипшую от крови к телу кожанку. Нет, он не проснется. Он не спит. Вроде бы из головы исчезла муть, но, кажется, его начинает глючить. Воздух все зеленеет и высветляется, и то ли он вдруг начинает видеть в темноте, то ли бледно-зеленое свечение существует здесь само по себе, но… он все-таки видит. Перед ним возвышается замшелая плита, над ним – купол пещеры. Странным образом ничего не болит, и, хотя гул в голове никуда не исчез, а только стал громче, Блейза накрыло тишиной. Такого рода тишина царит в храмах, на кладбищах, в самый глубокий ночной час, в самых священных и в самых зловещих местах. Он устал, он очень устал. Блейз распростерся на плите, оставшись на коленях. Черное пятно его собственной крови расплывалось рядом, становясь все чернее и чернее. Почему-то было не очень страшно, только… любопытно. Его пальцы окунулись в кровь, растекшуюся достаточно далеко, чтобы остыть, сгребли в охапку мох. То, что кровь – его, казалось попросту нелепым. Он не был готов к путешествию в ночь. Вдруг стало себя жаль, да так жаль, что даже потекли слезы. Вот он здесь, неизвестно где, никто не знает, что он умирает, никто и трупа его не найдет. Никто не вспомнит, как его зовут. Блейз, Блейз – так его звали. Последние несколько лет он был в депрессии, но черный цвет любил и до того. Еще Блейз любил кошек (а вот они его – нет), любил ночь и, чего он стыдился при жизни, стихи. И еще он все мечтал, когда наступит настоящая жизнь, идеальная жизнь – но не успел дождаться. Как и все, кто ждал. Как и все… но все же… как и все, кто умирает и все, кто живет, Блейз такой был один. У него одного во всем мире были черные волосы именно такого пыльного оттенка, у него одного между правым указательным и большим пальцем была родинка. Он один пах одуванчиками, как ему одному сообщила однажды с удивлением его бывшая. И его одного звали – Блейз. А он даже не успел ни для кого стать тем, кем и был – единственным. А теперь впереди только что-то холодное, страшное и вечное. Кровь растекалась черными крыльями, а мох впитывал ее в себя, будто обнимая. Последнее усилие Блейз потратил, чтобы забраться на плиту целиком. Теперь над ним расплывалось, и, расплываясь, склонялось все ближе белое лицо, выточенное в камне, закованное в трещины и мох, как в доспехи, но даже так – прекрасное. Оно было мужским, но это все равно, Блейз уходил, рассудок съезжал, и он мог себе признаться в том, что красивое – красиво. Впрочем, может, красивым оно было потому, что это последнее, что он увидит. А может, именно так и выглядели ангелы. Страх отступил перед всепоглощающей завороженностью. Лицо улыбалось, мягко, но какой-то потусторонней улыбкой. И взгляд – какой же странный взгляд… он знал что-то, что и не снилось Блейзу. На границе яви и сна в этих глазах прорвался цвет – яркая зелень резанула по зрению. Блейз не знал, дышит еще, или уже нет. Но если и дышал – то прямо сейчас перестал. Сквозь камень с треском прорывалась жизнь. Камень мерцнул и оказался кожей, белой, с пересветами серебра, все так же покрытой островками мха – но это только прибавляло незнакомцу жутковатой красоты. Зловеще симметричное лицо с выражением, не могущим принадлежать человеку. На его собственное лицо упали чужие волосы – легкие, белые, почти сверкающие – как снег. И гипнотическая, ядовитая зелень глаз. В своих, наверное, предсмертных галлюцинациях Блейз видел, как белые волосы тонкими нитями вплетаются в такие же волосянистые фактурные разводы черного. Он тонул в верчении множества перемигивающихся янтарных глаз на черных павлиньих хвостах. И в глазах из чистой зелени – окнах в странную душу. Незнакомец улыбался ему – и улыбка путала мысли и чувства, легко растворялась во всех ощущениях сразу. Блейз вздохнул от пробежавшей по каждому нерву дрожи. Чужой взгляд пронизывал – но с такой убийственной нежностью, что он бы умер еще раз, лишь бы снова это ощутить. Он не мог понять, умер или еще нет. Каким-то неведанным образом он знал, кто перед ним. Божество: и это божество жаждало испить его утекающей сквозь пальцы жизни. Оно было бесконечно любимо и обласкано когда-то, кровь на его алтарь струилась реками, его голова была украшена золотом и переливчатыми драгоценными камнями, его ноги целовали жрецы, затаив дыхание. Но это было совсем давно. Оно бывало забыто снова и снова, но те, кто приходил, чтобы вспомнить, любили его все алчнее и отчаяннее. Божество становилось все порочнее, а благословения его – извращеннее. Кто-то почитал его как падшего ангела, кто-то как пришельца из иных измерений, а кто-то – и как одного из первородных божеств. Он не был ничем из этого. Все, что он имел, и все, что он мог дать – зараза в его собственной крови. Блейз видел эту гипнотическую заразу – она пульсировала нечистым золотом, струясь по черным смолянистым волокнам. Яркая зелень высверкивала искрами. Кем бы бог ни был – а кем, не помнил и сам – но дать мог лишь чистейший яд. Кто отведает – тот вовек не исцелится от кошмаров, проникающих отныне из сна и в явь. Верные кормили его чужой кровью и жизнью, сами – кормились им, его проклятой отравой. Они продлевали свою жизнь до сотен и сотен лет, они берегли мрачную тайну и ее хозяина куда надежнее, чем собственные отверженные души, – и они держали божество в плену своей страсти, убивая этим и его – и себя. Но ушли и последние из них, и он вновь остался забытым, он окаменел, но окаменел в агонии смерти, – и потерял еще одну каплю разума. Он не помнил и своего имени, но последний, одинокий в своей вере, жрец звал его – Ситна, и имя это было и даром любви – и проклятьем ненависти. Блейз теперь в его власти, но божество медлило забрать его жизнь, и даже напротив – поддерживало ее. В зеленых глазах нечто промелькнуло – и вдруг все великолепие сияющих черных рек и их позолоты померкло и истаяло. Над парнем склонялся кто-то, все же очень похожий на человека. Что-то человеческое было в зеленых глазах. Что-то очень человеческое. Блейз не сразу понял, что это – сожаление. Нет, не Блейза и не жизнь Блейза жалело божество. Это было нечто другое. Прохладные пальцы коснулись виска – и картины вцепились в мозг, ввинтились и пронеслись сквозь разум, оставляя саднящую боль. Блейз видел вереницы сумасшедших, собиравшихся здесь, и их болезненно блестящие глаза. Странные оргии, в которых не было ничего от секса, но было нечто куда более извращенное, неуловимо злое. Он видел, как люди впивались в плоть Ситны, но теперь уже не могли насытиться и не могли насытить его самого. Все больше требовалось жертв, чтобы поддерживать в нем жизнь – и священный яд, но все меньше становилось с веками тех, кто рискнул бы стать его жрецом. И тем безумнее становились те, кто все же решался. И – воспаленнее разум самого бога. И Ситна… больше не хотел этого. Возможно, оставаться камнем было лучше. Горечь плескалась в зеленых глазах, горечь оседала на языке. Когда-то бог не был богом – он не помнил, но припоминал, что там было что-то светлое, он припоминал морской бриз и перистые облака, он с трудом, но еще представлял, что значит по-настоящему улыбаться. И он просил Блейза рассказать ему. А Блейз… Блейз мало что мог ему поведать – жизнь виделась ему мрачной и пустой, в точности как эта пещера. В его представлении люди были злы, рождались в муках, в муках же и умирали. Но почему-то глядя Ситне в лицо, хотелось ему об этом солгать. А еще – коснуться. Блейз лгал, и лгал, и лгал, и в его душе разжигался шальной огонек света – а зеленые глаза светились удивлением и грустью. И Блейз еще страстнее выражал любовь к жизни – совсем заврался – но чужая улыбка того стоила. Он был так убедителен, что посеял в божестве сомнение – может, и для Ситны не все потеряно. Может, в этом цикле страшной жажды есть надежда. Эта надежда мелькнула в зрачках напротив – и Блейз все-таки прикоснулся к нему. Он чувствовал, что это святотатство – но тем сильнее хотелось низвести, сделать понятнее… приблизить. И хотелось чего-то кощунственного, чего-то, что… осквернит их обоих. Чужая щека оказалась ледяной. Ситна дернулся, как от пощечины, и он не успел ухватить и толики мнимого, ускользающего тепла. – Я ведь тебе все рассказал, – хриплый голос, будто он очень давно не говорил. В нем читалась слишком человеческая обида. – Ты не понял? Блейз смутился. Ощущать, что у божества была плоть, слышать, что у него был голос – и разговаривать он умел и как все, через рот… было странно. И сами чувства Блейза – странные. Ситна вызывал и благоговение и желание растоптать – и черт пойми, что еще сейчас бурлило в душе. Что-то бередило сердце и почему-то оно заполошно, с болью билось о грудную клетку. Я хочу защитить тебя, – вдруг понял Блейз. – От всех этих безумцев, желающих тебя разорвать, от медленной смерти в камне – и от отчаяния. Я хочу забрать тебя отсюда. – Я не стану как они. Ядовитая зелень глаз чуть смягчилась, но Ситна все равно покачал головой и улыбнулся с иронией. И столько грусти было в этой иронии, что Блейз не выдержал – и притянул его к себе, желая то ли согреть, то ли согреться самому. Чужое отчаяние горячим потоком втекало в него самого, превращаясь в неназванное желание. Я сам не бог, я не могу спасти тебя. И ты не можешь – спасти меня. Но есть что-то выше этого. Я это чувствую. Это – биение жизни в тебе и во мне. Это было ненормально, но все это было ненормально с самого начала. Может, это все еще предсмертные глюки. – Именно ты и станешь, – прошептали ему в ухо со вздохом. – Поэтому я… отпускаю тебя. Уходи и не оглядывайся. Все померкло. Чернота. *** Первое, что ощутил Блейз – одиночество. И вокруг было черным-черно, хоть глаза выколи. И холодно, сыро, в воздухе – запах затхлости. Одежда набухла от влаги. В полной темноте он медленно приходил в себя, осознавая, что еще жив. Это было странным. Может, темнота и походила на смерть, но он отчетливо ощущал промокшую ткань, облепившую тело – и дрожал от холода. А потом нащупал и телефон в кармане. Он вытащил его и посветил вокруг. Нет, не сон. Небольшая пещера – теперь он мог ее подробно рассмотреть. С неровного потолка свисали длинные бороды лишайника, стены изрезаны грубыми рунами, которых Блейз никогда не видел прежде. Смутно они казались жуткими. Под его спиной находилась твердая, ровная поверхность, а под правой ладонью ощущался и мох. Привстав, он убедился, что все еще лежит на древнем каменном алтаре, чернеющим подсыхающей, вязкой кровью, частично впитавшейся и в мох. Играющая всеми красками тишина. Гулкая тьма, разрезаемая острым светом фонарика. Только сейчас стало немного страшно. Все было слишком реальным, четким, осязаемым. Электрический луч высвечивал каждую трещинку. Но за пределами жесткого белого света – чернота и неизвестность. Казалось, что он что-то упускал. Что это что-то за его спиной. Оно схватит его и утащит в Ад. Блейз решился – и направил свет на статую. Замшелая, израненная трещинами. Лицо… он бы воспроизвел его образ и через десять лет с закрытыми глазами. Ситна… теперь – такой мертвый. Глаза еще помнили взгляд в них чужих, выворачивающий все нутро наизнанку. На кончиках пальцев еще ощущалась прохлада чужой кожи. Блейз провел ими по шершавому камню, пытаясь понять, реально ли все было. И тут до него дошло – рана на боку не болела. Раны не было вовсе, а он сам был живее всех живых. Ситна, забытый бог, дал ему второй шанс. Вот только сам… в вечной агонии, в вечном умирании – остался заперт в камне. Все его чудо и эти поразительные зеленые глаза, и странная хрупкость, и его страдание, и… парадоксально рождающееся из абсолютного холода, нежданное, беззаконное тепло. Один-единственный раз коснувшись чужой души, Блейз теперь не мог ни сам остаться один, ни оставить в одиночестве, бесконечном и бескрайнем, это странное божество. И на свою беду он помнил, как пробудить его к жизни снова. Блейз долго колебался. Риск, что он лишь обновит цикл и сам сойдет с ума, был слишком велик. И, испробовав проклятой крови, не сможет остаться прежним. Кошмары будут преследовать его и во сне, и наяву – Блейз это видел. Из просто депрессивного, ненавидящего мир и людей, он станет… кем?.. Темным, проклятым жрецом забытого культа. А ведь в мире было полно людей, которых он без зазрения совести положил бы на этот алтарь. Он боялся этого. Ненавидеть – и убивать, между тем и этим – толстая стена, называемая «человечность». Переступит ли он через нее?.. Сможет ли вообще?.. Сердце билось и в страхе и в предвкушении перед этим роковым решением. Мысли не помещались в голове и распалились лихорадкой. Да – или нет. Нет – или да. На краю сознания толчками прорывалась странная музыка, бередящая странные воспоминания, которых у него не было. Нет. Он видел сегодня эту «человечность» – ничего, кроме бессильной злобы она не вызывала. По другую чашу весов же лежала настоящая, страдающая душа. Вряд ли один человек может ее отогреть, исцелить Ситну от его «божественности»… но Блейз пытался, правда пытался так, словно от этого зависела вся его жизнь – она и зависела – и не мог вспомнить ничего другого, что стоило бы такого же риска. Ничего, за что еще можно было поставить на кон собственную душу. Он сдался, не найдя. В венах Ситны тек яд, дающий силу, питающий жизнью, но и кошмарами, но и сумасшествием. Блейзу не было нужно ничего из этого. Только присутствие самого Ситны, живое присутствие… вечное. Парень и сам понимал, что уже одно это – первый звоночек того безумия, что охватывало жрецов. Но он сможет, он справится. А может, он просто не способен противиться этому щемящему чувству – или нечистому притяжению проклятого божества? Это уже не имело никакого значения. Чувства спутались, Блейз действительно различал тягучий и мучительный шепот, который будет изводить его болезненной, пьянящей, почти зловещей привязанностью к божеству. Но он ощущал и теплый, робкий огонек чего-то другого, – и самый светлый за всю жизнь порыв бешено колотящегося сердца. Все это сплелось воедино – и ему было страшно, и ему было сладко – и больно. И он решил принять все как оно есть. Камень – плоть Ситны, и лишь кажется камнем. Где-то под ним должна быть жидкость, вовсе не метафорическая – Блейз видел в мыслях бога, как пили ее жрецы. Сковыривать камень у него самого вызывало фантомную боль, он вздрагивал, когда тот осыпался, – но так было нужно. Он добрался до чего-то влажного, окунул пальцы – и высветил фонариком. Жидкость переливалась на пальцах – зеленым, золотым, черным – удивительно. Вспомнились чужие глаза – и Блейз без колебаний припал к еле текущей «крови». В голову ударил туман, на языке растеклась медовая горечь, по телу пробежался жар и холод. И, в качестве послевкусия, чувство, отправившее его в нокаут – ужас. От этого ужаса помутнело в глазах и из ослабших пальцев выскользнул телефон – но теперь он прекрасно видел и в темноте. Зеленоватый мрак, сотни тысяч запахов и звуков – и все кошмарные, вычурные. Нечто черное, но и невидимое – извилистые щупальца мрака тянулись к нему, неизвестными путями проникали в него, разрывали самую душу – и замазывали раны грязью. В слепой попытке спастись он прикоснулся к каменной руке Ситны – и по его маленькому, бессильному сознанию пронеслась ударная волна такого страха, что он превратился в экстаз. Блейз ненадолго потерял сознание. Когда очнулся, ощутил себя до дикости нормальным. В голосе царила ясность, в теле бурлила сила, а душа окрылилась до щекотки. Мир он видел теперь иначе – мельчайшие детали не ускользали от внимания, цвета обрели полноту и богатство, звуки – кристальную чистоту. И всюду сквозило что-то по-приятному темное, обволакивающее, успокаивающее. Кажется, очнулся Блейз другим. Но его это не пугало. Он только застыл в безмолвном, онемевшем восхищении перед открывшейся вдруг красотой мира. Музыка, что он слышал, обрела форму. А он сам - бесстрашие. Кажется, он может теперь все – и ничто его не остановит. Блейз рассмеялся чистым, заливистым смехом, не узнав собственный голос. Да… он изменился. И в нем больше не было колебаний и запретов. Он ощутил себя свободным и сильным. *** Уже позже, пьянея от этой силы, он сам устроит игру в догонялки с теми, кто «убил» его. Ситна не солгал – его кровь давала могущество, и Блейз был ужасом в ночи, и ужас тек в его собственных жилах – и ужас он испивал из глаз своих жертв. В ответ же возвращал свой новый, чистый смех – и восторг свободы. В его мести не было ненависти. И его охота не была подобна их охоте. Блейзу не приносили большого удовольствия чужие мучения – с этим он ошибся. Он не был по своей натуре убийцей, даже теперь не был. Но в крови бурлили звезды, звезды взошли над головой – и чужой страх дурманил, и перед лицом звезд – разве можно повернуть назад?.. И разве многого стоили эти души? В его собственной мерцал темный свет. То, что было депрессией, что было ненавистью… обратилось ярким огнем. И там, где люди сгорают в адском пламени, он чувствовал себя в безопасности. Шесть жизней, одна за другой, были положены на алтарь без тени сомнений. Искра за искрой они разожгли одну-единственную. Пока еще мечущуюся в кошмарном полусне-полуяви, трепещущую в его руках и цепляющуюся за него то ли как утопающий – за соломинку, то ли как слабеющий, но алчный хищник – за жертву. Злое, злое божество. Оно погубило Блейза и его душу. Но от его почти болезненной хватки щемила нежность. От его прерывистого дыхания спирало собственное. И теперь Блейз не сомневался, не опасался какой-то страшной кары за то, что прижимается своими губами к чужим – пересохшим и горячим. Губы эти лишь слабо шевельнулись в ответ – но в голову ударило сто тысяч вольт разом, – и Блейз был готов принести в жертву хоть еще сотню человек – за один этот момент. Злое, гибельное божество. Но Блейз сделает для него все, на что вообще способен.