Бокал шепота, пожалуйста

Под носком туфли скрипит половица. Костяшка указательного пальца останавливается в миллиметре от лакированного дерева. Он нервным движением затягивает галстук потуже. Сжимает в левой руке бутылку вина, которую хранит ещё со времён своего визита в Мондштадт. Поправляет чуть съехавшую набок маску. И наконец стучит. Дверь приглашающе открывается, пропуская гостя в чужой кабинет. Слуг ни снаружи, ни внутри не видно. Регратор склонился над своим столом и скрупулезно выводит на очередном документе свою подпись. Заслышав шаги, он даже не поднимает головы. — Дотторе. — Вечера, Регратор, — отзывается вошедший. Он пододвигает стоящее около книжного шкафа кресло ближе к чужому столу и терпеливо ждет, пока мужчина перед ним закончит работу. И вот последний заверенный документ перекочевывает с поверхности стола на самый верх толстой стопки таких же исписанных листов. Банкир поднимает взгляд на гостя и интересуется: — Чем обязан такому позднему визиту? Тот поднимает вверх руку с зажатой в ней запечатанной бутылкой и ставит подарок на стол. — Мне уже нельзя повидать уважаемого коллегу и узнать, как у того прошел день? Не найдется бокалов? — Ты прекрасно знаешь, где они лежат, — фыркает Панталоне и машинально-грациозным движением откидывает назад вьющуюся прядку, поднимаясь с кресла и направляясь к одному из огромных шкафов. — Мог бы и сам достать, все равно ведь ждал, пока я закончу. Доктор криво усмехается. — Вообще-то, с моей стороны ожидание было актом вежливости! — Вообще-то, лучшим способом проявить вежливость считается не беспокоить людей в рабочее время, — парирует банкир, выуживая из ящика пару винных бокалов, и неспешно возвращается к столу. — Надо же, никогда не считал себя вежливым. Улыбка становится еще шире, обнажая острые клыки. Панталоне закатывает глаза. Штопор легко ввинчивается в пробковый материал, бутылка с легким хлопком открывается, и рубиновая жидкость наполняет оба бокала. Банкир аккуратно обхватывает пальцами хрупкое стекло, легким движением руки взбалтывает его содержимое и делает затяжной вдох, оценивая аромат. — Неплохо. Мондштадт? Доктор отпивает немного, прежде чем ответить: — Конечно. Уж без обид, дорогой Регратор, но местные аналоги ни в какое сравнение не идут с шедеврами из страны вина и ветра. Хотя твои виноделы действительно постарались над тем, чтобы их воспроизвести, разницы не заметит только идиот или пьяница. Климат, знаешь ли. — И без тебя знаю, — устало отмахивается тот, с видимым удовольствием делая полноценный глоток, чтобы затем вернуть бокал на стол. — Так все-таки, зачем ты здесь? В очередной раз финансовые сложности? — Просто хотел поинтересоваться, как идут дела. — С чего вдруг? Обычно тебя это не особо интересовало. Доктор чуть опускает голову и, кажется, с интересом разглядывает сквозь маску алую жидкость, по поверхности которой от каждого движения пробегает дрожь. Затем откидывается на спинку своего кресла и только потом решает вернуть свое внимание банкиру. — Все меняется, Регратор, — в уклончивом ответе слышится непонятная задумчивость. Впрочем, она почти сразу же пропадает, уступая место не менее странному, нетерпеливому любопытству. — Ну так что? Панталоне натягивает на губы тренированную годами вежливую улыбку, хотя глаза его при этом продолжают пронизывать собеседника насквозь. Он снова подносит руку к лицу, чтобы убрать за ухо непослушную прядь волос, и на долю секунды задерживает пальцы на небольшой серебряной сережке в форме аккуратного кристалла. Похожего на те, что украшали некоторые из колец на руках Девятого предвестника. Затем быстро отнимает руку и коротко хмыкает. — Не понимаю, что именно ты хочешь от меня услышать, — лениво тянет, наслаждаясь выражением лица Доктора. Того будто ударили по голове навершием двуручного меча: он уже приготовился слушать, а его еще о чем-то спрашивают… — …Что угодно, — выдыхает мужчина, чудом удерживая за зубами полагающееся начало «из твоих уст». Осознав, что, наверное, это вырвалось чересчур поспешно, он старается взять себя в руки и исправиться. — Кхм, пойми, Царицы ради, у меня был непростой день, я могу просто послушать тебя, ничего не говоря в ответ? — Надеюсь, ты сполна выплатишь мне положенную сумму за подработку цирковой обезьяной, — ядовито откликается Регратор, допивая вино и отставляя бокал на середину стола. — Ах, да, обезьяны не разговаривают… Что ж, личный шут Ее Величества получает от меня немалые деньги, могу ли я рассчитывать на такой гонорар? — Что угодно, Регратор, просто начни уже рассказывать, — Доктор мимоходом касается маски, словно проверяя, не сдвинулась ли та с положенного места, и с усталым вздохом делает очередной глоток вина. На него ложится нечитаемый взгляд, что-то внутри которого не может не насторожить. Однако глаза под маской, видимо, уже расслабленно закрылись в ожидании. Панталоне скрещивает руки под подбородком, опираясь на них, и действительно начинает говорить, сконцентрировав внимание на слушателе. Не имея в запасе никаких особенно интересных историй, а может, просто не желая ими делиться, банкир рассказывает о своей обычной рутине. Как утром ему пришло письмо из Ли Юэ с просьбой Чайльда о дополнительном финансировании, как днем какая-то новенькая девчонка, кто ее только допустил до этого, принесла ему кофе вместо заболевшего секретаря. Как тот самый кофе, оказавшийся слишком сладким, яркими пятнами растекался по лицу и волосам той же неумехи… Прищуренные темные глаза отмечают каждую, даже самую мимолетную, реакцию человека перед собой. На первых словах тот неуловимо вздрагивает всем телом, будто через него пропускают ток Электро, затем растекается по креслу, внимая каждому слову, которое слышит. Только ближе к вечеру в заурядный день закралось хоть что-то необычное. У Регратора была встреча с каким-то молодым алхимиком из провинциального городка на юге Снежной. Тот уверял, что изобрел философский камень, и очень настаивал на аудиенции у предвестника, чтобы представить тому свое открытие и получить причитающуюся награду. Впрочем, на деле все оказалось гораздо прозаичнее. «Камень» действительно обладал способностью перестраивать материю на атомном уровне, однако вместо золота на выходе получался пирит. «Удивительно», — подумал тогда Панталоне, наблюдая за тем, как самородок чистого свинца на глазах приобрел крикливый желтый цвет, — «каким же непроходимым тупицей меня считает этот выскочка». Доктор слушает и слушает, утопая в переливчатых интонациях. Чужой голос обволакивает его, посылая по коже тысячи мурашек. Как будто завлекает в свои, ведомые одному банкиру, сети, из которых выбраться не представляется возможным. — …конечно, я отказал тому дуболому — не люблю людей, которые думают, что смогут всех обмануть. Никогда не стоит считать себя самым умным в комнате, если только ты и правда не самый умный в комнате… Знаешь, а ведь настоящий Дотторе никогда не стучится перед тем, как войти. Вконец разомлевший от звуков бархатного голоса «Доктор» не сразу понимает, что обращаются к нему. А когда понимает, становится уже поздно. Дверь за спиной со скрипом распахивается, и плечо до хруста сжимает тяжелая рука. — Я тронут твоим благоразумием, Лоне. И преданностью, — слышится сверху. Ладонь почти без усилия поднимает «Доктора» с кресла и швыряет в сторону открытой двери. Срез загнанно оборачивается и замечает сверкнувшую в глазах Оригинала маниакальную искру. Позади светится довольной улыбкой Панталоне. — А с тобой нам еще предстоит разговор. Вон. Сейчас же. Бокал выпадает из ослабевших пальцев и летит вниз, рискуя превратиться в кучу осколков на фоне винной лужи. Дотторе чуть шевелит пальцами, и тот тут же застывает в воздухе. Сегмент бормочет что-то неразборчивое и кидается прочь из комнаты. Дверь сама закрывается за ним от поднявшегося потока воздуха. Регратор со смешком откидывается на спинку кресла, заложив руки за голову, и закидывает ногу на ногу. Дотторе проходит из середины комнаты прямиком к его креслу. Наклоняется, запечатлевая на чужих губах жадный поцелуй, и непринужденно облокачивается на стол, продолжая наблюдать за расслабленным лицом банкира. Облизывает губы, ощутив на них терпковатый привкус вина. — Не будь к нему слишком строг, — не открывая глаз, произносит Панталоне. — Мальчишка без ума от моего голоса, вот и вырвался из-под твоего надзора, чтобы немного приглушить свою потребность. — Он посмел навещать тебя без моего ведома, — чуть ли не рычит Доктор. — А ты и рад этому, я прав? Для тебя главное — чувствовать, как тобой восхищаются, как тебя желают, но не могут присвоить себе… А знаешь, почему не могут, Лоне? — он снова нависает над чужим телом, беря банкира за подбородок и заставляя того приподнять веки и посмотреть на себя. — Потому что они знают, все до единого: если притронутся к чему-то моему — не проживут и дня. Регратор с нахальной усмешкой смотрит Доктору прямо в глаза. Издевается. Провоцирует. — Но мне-то ты не запрещал видеться с кем-то, кроме тебя. С чего ты взял, что эта встреча не была моей инициативой? Ухоженная рука Панталоне взмывает к лицу перед ним, кончиками пальцев цепляя маску за острый клюв. Та после некоторого усилия поддается и отодвигается к линии роста волос, наконец открывая Девятому вид на исполосованное старыми шрамами, но такое живое и желанное лицо. — Ну, во-первых, вряд ли бы ты тогда связался со мной и уведомил о срезе, который заявился к тебе поздним вечером с бутылкой вина, — рубиновые глаза сверкают довольством, кожа перчаток на мгновение задевает ту самую сережку-кристалл в левой мочке банкира. Создавать разного рода механизмы Доктор умел и любил всегда, но именно этот экземпляр он считал едва ли не лучшим своим творением. Во всяком случае, самым дальновидным. Читать мысли оно, конечно, не могло, но вот передавать в чужую голову отдельные «кадры» того, что фиксирует взгляд… Это оказалось весьма полезным свойством. Дотторе склоняется еще ниже, запускает пальцы в смоляные волосы, с наслаждением оттягивает их, заставляя Панталоне слегка повернуть голову, и горячо выдыхает в чужое ухо: — А во-вторых — потому что в глубине своей змеиной души ты знаешь: никто из них не сможет удовлетворить тебя так же хорошо, как это делаю я. Слова застревают в горле Регратора. Внутри вмиг опустевшей головы только и слышно, как отражается от стенок черепа: «знаешь, знаешь, знаешь…» Конечно, он знает. Но урчащая внутри него жадность хочет ещё и чувствовать. Чуть поморщившись от натяжения у корней волос, он вызывающе вздергивает подбородок и шипит Дотторе прямо в губы: — Так докажи. От чужого оскала у Панталоне перехватывает дыхание. В следующий же момент его тянут за волосы, заставляя выпрямиться, а в губы собственнически впиваются новым поцелуем. Их сразу же раздвигает и толкается внутрь гибкий язык, проходясь по кромке зубов и начиная вылизывать все, до чего может дотянуться. Цепкая хватка перемещается с затылка и чуть сжимает заднюю часть шеи. Тут Регратор чувствует, как кресло слегка накренилось — чтобы не упасть на банкира всем весом, Дотторе свободной рукой уперся в спинку, которая от этого прогнулась со страдальческим скрипом. Он пихает увлекшегося Доктора в плечо, заставляя отстраниться. Хриплый голос, тон, в котором невозможным коктейлем переплелись приказ и мольба. — Не здесь. Ответная зубастая ухмылка. — Нет уж, любовь моя, именно здесь. Несдержанный вскрик срывается с губ, когда заостренные клыки впиваются в основание шеи. Выступившая кровь тут же слизывается шероховатой поверхностью языка, прошедшимся по чувствительной после укуса коже, и Панталоне до боли закусывает губу. Твёрдые пальцы Дотторе, ощутимо надавливая, проходятся по линии челюсти и спускаются ниже, к шее. Второй предвестник, тяжело дыша, сильнее оттягивает ворот чужой водолазки и припадает влажными губами к открывшимся перед ним ключицам. — Водолазку отпусти… Растянешь, — просыпаются в Реграторе остатки разума. — Снимай, — безапелляционно заявляет Дотторе, отрываясь от покрасневшей после поцелуев-укусов кожи. — Растягивать я сегодня буду только тебя. — Архонты, почему ты не можешь просто заткнуться? — обреченно стонет Панталоне, на миг скрывая лицо за черной тканью, но в следующий же момент отбрасывая мешающую одежду куда-то вбок и чуть запрокидывая голову в ожидании новых прикосновений. Доктор усмехается чужой нетерпеливости и спешит дать банкиру то, чего тот так желает. Сильные пальцы крепко сжимаются на изящной талии в молчаливом указании прогнуться. — Именно из-за твоей реакции, золото. Он снова тянется за поцелуем и тут же, приподняв брови в веселом изумлении, отшатывается от зубов, клацнувших в миллиметре от кожи. Ох, он постоянно забывает, насколько эта змейка своенравна. — И что же я делаю не так, что ты решил показать зубки? — интересуется он, заглядывая в чужие бездонные, пылающие похотью глаза. — Для того, чьи клоны сбегают из лаборатории, чтобы повидаться со мной, ты как-то чересчур медлителен, — выплевывает в ответ, запуская руку в непослушные бирюзовые патлы и дергая голову вниз, так что Дотторе приходится рухнуть между его ног на колени. Приказывая заняться делом. — Я уже и забыл, когда великий Доктор в последний раз уделял мне внимание. Глядишь, и вовсе забуду, как ты выглядишь, а какой-нибудь срез ну о-очень удачно тебя спародирует… Дотторе! Под возмущенным взглядом сверху тот прячет клыки и мокро целует место укуса, изображая на лице святую невинность. — Не пытайся вывести меня на ревность, mon chèr, — Доктор поглаживает скульптурно-идеальный бок большим пальцем, одновременно притираясь щекой к обнаженной груди, заставляя Панталоне нетерпеливо выдохнуть. — Одно то, что сегодня ты не скрыл от меня его визит, говорит само за себя. Я успел заметить, как он принарядился. Уверен, пошли я его к Царице с докладом вместо себя — даже она не заметила бы разницы. А ты? Ты различаешь, — острый нос с орлиной горбинкой тыкается в солнечное сплетение и глубоко втягивает нотки стойкого фонтейнского парфюма с примесью запаха самого тела. — Что это тебя сегодня на нежности потянуло, Дотторе? — с недоверием отзывается банкир, снова оттягивая чужую голову назад и обращая лицо к себе. — Подозреваешь? — саблезубо усмехается тот, медленно, но твердо убирая руку Регратора и дразняще сжимая один из тонких пальцев между резцов. Того и гляди — перекусит. — Видя перед собой глаза, а не механическое месиво под маской? — фыркает Панталоне. — Едва ли. Снизу раздается смешок. А вот Регратору становится не до смеха, когда чужие пальцы с нажимом проходятся по приобретшей заметный объем ширинке. — Ты единственный, кто считает возможным сдернуть со Второго предвестника маску только чтобы проверить, срез перед тобой или настоящий. Дотторе практически стекает еще ниже, наконец оказываясь лицом между чужих бедер. Прикусывает одно из них сквозь плотную ткань брюк, получая в награду прерывистый вздох. Мысленно жалеет, что они сейчас находятся не в том положении, чтобы сорвать этот чертов костюм и расцветить всю фарфоровую кожу алеющими метками. Ох, Лоне ненавидел бы его за это. Зато один еще более лакомый кусочек находится на расстоянии всего в одно «пожалуйста». Ну, или «Дотторе, прошу…» Он снова проводит рукой по бугорку на брюках Регратора, одновременно чуть склоняя голову и резко и горячо выдыхая в то же место. Чужой член умоляюще дергается, подкрепляя донесшийся сверху протяжный стон вкупе с попыткой толкнуться вперед и достать до призывно приоткрытого рта. Дотторе чуть отстраняется. Впрочем, размеренно ласкающую руку так и не убирает. Ему в плечо впиваются аккуратно стриженные ногти. — Дотторе, блядь, — ледяное шипение. Ну же, только попроси… — Убью, если не начнешь шевелиться. Тоже сойдет. Вжик, — и Доктор уже припадает губами к ткани нижнего белья, параллельно чуть подстягивая вниз брюки. Выцеловывает до прежней отчаянной хватки в волосах и мокрого пятна на темной материи. Напоследок размашисто мажет языком, впиваясь пальцами в задрожавшие бедра. Панталоне требовательно сжимает руку на светлом затылке, слепо дергая голову еще ближе. Подтолкнуть, вжать, вплавить с концами в собственное тело. Снизу раздается недовольное шипение, и в тот же миг острый коготь перчатки в одно движение распарывает ткань. Регратор не может сдержать облегченного выдоха — ничем не стесненный, почти полностью возбужденный член пружинит под потемневшим взглядом Доктора. Перчатка размытым светлым пятном отлетает куда-то в сторону, до странного холодные пальцы невесомо оглаживают чувствительную головку. Недостаточно для того, чтобы стимуляция хоть немного облегчила желание, только разожгла. Дотторе склоняет голову, едва тыкаясь губами в прозрачную каплю предсемени. Поднимает глаза. Снова ждет. Натяжения в волосах, приказа — чего угодно. Реакция не разочаровывает: Панталоне, безуспешно пытаясь удержать позорный скулеж, сам подбрасывает бедра вверх, надеется хотя бы так ощутить желанное тепло чужого рта. И Доктор согласен соответствовать. Губы покорно растягиваются, плотно обхватывая член. Первым толчком головка слепо тычется в нёбо, и Дотторе чуть меняет наклон головы, позволяя ей следующим же движением проскользнуть глубже. Банкир царапает ногтями обивку кресла и беспомощно запрокидывает голову назад, издавая сладкий стон — тот, ради которых Доктор может вечность стоять перед Ним на коленях. Ради которых он готов заложить в Его банк собственную душу, не потребовав ни единой моры взамен. Ладно, мора на эксперименты не считается. В алых глазах неугасаемо горит желание, граничащее с помешательством. Ну же, посмотри-посмотри-посмотри… Несмотря на отсутствие рвотного рефлекса, — Доктор долгие годы трудился над оптимизацией своего тела, избавляясь от бесполезных функций человеческого организма, — в уголках глаз все же выступают прозрачные капли слез, когда он резко заглатывает член практически до основания. Слезы — рефлекс ни капли не полезнее какого-нибудь аппендикса, но в этом случае у предвестника была веская причина его оставить. В мозгу вспыхивает воспоминание: тонкий палец проходится по щеке во время такого же быстрого минета и подцепляет крохотную соленую капельку за секунду до ее падения. Изящные губы кривятся в усмешке и крадут слезинку с мягкой кожи. За стеклами очков искрится похоть. Шедевр, стоящий всех моих миллионов. Ну же, Доктор, поплачьте для меня… И он действительно плакал. Разумеется, когда сам того хотел — даже стоя на коленях, с распирающим глотку членом и слезами на глазах, он по-прежнему оставался одним из сильнейших существ Тейвата. Тем больше он льстил Панталоне каждым подобным актом подчинения. Однако иногда в погоне за удовольствием банкир слишком забывался в собственных чувствах. И вот этого Дотторе не терпел. В конце концов, не каждый вечер у тебя в ногах сидит Второй предвестник Фатуи. Поэтому, осознав, что сознание Регратора витает где-то далеко, он резко, с негромким хлопком отстраняется. От набухшей, глянцевой головки до местами потрескавшихся губ тянется паутинка блестящей слюны. — Дотторе, что за?.. — возмущенный возглас не заставляет себя ждать. — Знал бы ты, как тебе идет амплуа принцессы, — Доктор отзывается хрипло, касается кончиком пальца точки у самого основания члена и ненавязчиво проводит ногтем черту по всей его длине, отчего все тело Панталоне дрожит в сладостной судороге. Затем тем же пальцем собирает часть жидкостей с головки и увлеченно размазывает по губам, словно один из дорогих бальзамов с полки Регратора. Тот за время этих отношений, — которых, вообще-то, предвестникам иметь не разрешалось, — в исполнении Доктора успел повидать многое: от абсолютной жестокости до поразительного разврата. Но сейчас, хотя на лице осталась тень недовольства, он почему-то поспешно отводит взгляд от такого зрелища. И тут же вскрикивает от крепкой ладони, чуть ли не до боли сжавшей член. — Глаза на меня, золотце, — в голосе снизу — нотки металла, которым лучше не перечить. — Ненавижу тебя, — выдыхает Панталоне и все же смотрит вниз. — Как скажешь. И перед глазами банкира взрывается вселенная. Дотторе, насадившийся до упора в то же мгновение, как угольные глаза обратились к нему, впивается ногтями в напряженное бедро и терпеливо пережидает чужой оргазм. По стенкам глотки стекает теплая сперма, но мысли отодвинуться не возникает ни на миг. Куда ценнее — наблюдать за бесконтрольно подрагивающим, потерявшим связь с реальностью Лоне. Его Лоне. Давно он не видел его настолько потерянным: наверное, тот даже не понял, что кричал… Ничего, Доктор готов каждого, кто мог услышать это из-за закрытой двери кабинета, лично попросить держать язык за зубами. Ну, или просто отрезать уши и приволочь в лабораторию, — он пока не определился. Из мыслей выдергивает рука, слабо треплющая по волосам. Панталоне, пусть и по-прежнему слегка вымотанный, уже пришел в себя. Жестом велит подняться, чтобы с силой притянуть к себе за кольцо портупеи и поцеловать, снимая с губ вкус собственного семени. Дотторе с готовностью отвечает, подхватывает банкира за талию и с легкостью поднимает того с кресла, ставя на ноги рядом с собой. Когда нехватка воздуха заставляет отстраниться, Доктор сыто прикрывает глаза и крепче обхватывает тело в своих руках, зарываясь лицом в основание чужой шеи и прихватывая зубами бешено бьющуюся венку. Из объятий немного погодя все же выпутываются, но удивиться он не успевает. Прохладная ладонь хватает его собственную и без слов тянет за собой в сторону незаметной дверцы около шкафа. О, ему хорошо знаком этот путь, ранее известный только Регратору. Длинная, узкая лестница, соединяющая кабинет и огромные апартаменты. Конечно, и туда, и туда был основной вход, которыми и пользовались все остальные, сюда же когда-либо могли ступать только двое. Те двое, которые прямо сейчас, поднимаясь по узким ступеням, то и дело останавливались, не желая отрываться друг от друга. Доктор ничего не говорит, только ухмыляется. Позволяет утянуть себя дальше, в глубь темного коридора. Он знает — этот негласный, но вечный контракт был составлен лучшим в своем деле. А потому является выгодным для обеих сторон.