Плата

Когда находишь своего Бога, от него не ждёшь любви. Поклонение предполагает лишь односторонние чувства, и всё же как хотелось бы… получить что-то в ответ. Хитрый взгляд, холодную улыбку на безжизненном лице. Хоть какую-нибудь эмоцию. Николая ничто не могло удержать: ни один эспер в мире, ни один человек, ни даже Бог или Дьявол. Он был абсолютно свободен во всех смыслах ото всех, кроме… себя. Оказалось, забыть и уничтожить себя — не так просто, как кажется изначально. Нужно вложить много сил и работы, чтобы дать себе возможность быть свободным. Разрешить то, что чужим голосом навязчиво стучит в голове запретом. Борьба с собственными бесами — непрерывная война на всю жизнь. Они хитры и коварны, знают каждую твою слабость и упиваются каждой секундой боли, — для них нет ничего вкуснее. Как-то Гоголю довелось слышать, что влюблённый человек теряет себя в избраннике — бесповоротно и надолго. Это показалось излишне страшным, чем-то, на что он бы ни за что не пошёл, но… Оказалось не так уж болезненно. А ещё оказалось, что это вовсе не выбирают. Николай искренне испугался такому раскладу. В какой-то момент был абсолютно уверен, что отступит и убьет Достоевского. Но… У Гоголя есть всё пространство мира, а у Фёдора есть только призрачная способность, которую он никогда при нём не использовал. Кажется, что Достоевский совершенно беззащитен, и эта беззащитность во всём угадывается: и в хрупких плечах, запястьях, в синяках под глазами, в выпирающих рёбрах. Толкнуть — и он рассыпется, как карточный домик. Может показаться странным, но Николай всегда ненавидел что-либо ломать. Даже нечто столь хрустальное, манящее: так легко сломать, что сердце сжимается от желания всё-таки приложить к этому руку. Наверное, потому, что в ином случае его разобьёт обязательно кто-нибудь другой, и на это будет слишком больно смотреть — лучше здесь и сейчас, без томительного ожидания. Однако сейчас Николай себя откровенно мучает. Забивает гвозди в свои рёбра: они царапают сердце, но всё никак его не пронзят насквозь. От этого часто тоскливо. Он смотрит на Фёдора и ждёт, когда его всё-таки уничтожат, когда он истечёт кровью, чтобы испробовать эти рубиновые капли на вкус, но втайне мечтает, чтобы он был попросту бессмертным. От волнения за Достоевского всё внутри всегда кружится в болезненном урагане: этой тревоги и боли так много, что она становится невыносимой. И всё же поднять на него руку собственноручно Гоголь не решается. В каком-то смысле Фёдор напоминает ему тощего ворона с обломанными крыльями. Жаль, да, он мучается и страдает, милосерднее убить, но Николай милосердным никогда не был. Достоевский сидит на кресле и просматривает отчёты от подчинённых. Он — всегда невозмутим и убийственно спокоен. Его ничто не способно сбить с толку. И всё же Гоголь знает, что ему совсем не всё равно и он /всегда/ наблюдает. Фёдор — всевидящее око. Он умеет читать мысли, он знает будущее, он — Бог. И каким бы сильным ни был сам Николай, перед ним он сам становится жалкой избитой птицей. — Как прошло? — интересуется невозмутимо Достоевский, переворачивая страницу. Её шелест — единственный звук. В этой тишине часто так душно, что хочется разорвать её собственным голосом или смехом, перерезать её злосчастные чёрные вены. — Всё получилось, — отзывается Николай. Сегодня он особенно устал. А, может, уже давным-давно. — Я знаю, — возражает Фёдор, поднимает голову. — Я спрашиваю не о том. Иногда кажется, что самым большим оружием Достоевского является самая простая исповедь, которую он неизменно ведёт лично для Николая. Горло Гоголя дёргается в нерешительности, ком мешает выдавить хоть одно слово, поэтому он только кивает. Садится на пол рядом с креслом, всегда — на колени. Укладывает голову на бедро Фёдора, устало вздыхает. Снимает перчатки. Берёт своей рукой бледную руку Достоевского, трепетно прикасаясь к пальцам и наслаждаясь прохладой его кожи. — Мне кажется, что-то бесповоротно сломалось. Я не потерял себя, но больше не чувствую ничего по отношению к тем, кого убиваю. Мне больше не больно. — Значит, тебе нужно заходить дальше. Что у тебя ещё осталось? Николай опускает взгляд. Сначала ему кажется — ничего. Внутри абсолютно пусто. — Есть ещё один грех, — говорит он тихо. — Очень-очень плохой и страшный. Фёдор опускает вторую руку ему на голову, нежно перебирает пряди волос: — Какой же? — Я снова предал себя, я снова… отказался от своих идеалов, — быстро проговаривает Гоголь, а волнение его нарастает с каждой секундой. — Я хотел забыться и исчезнуть, навсегда пропасть… Но вместо этого обрёл якорь, который мне не хочется отрезать от себя. Достоевский терпеливо слушает, но на последней фразе его пальцы замирают. Он уже знает, что скажет Николай. — Я люблю тебя, Фёдор. Достоевский цокает языком в недовольстве, так, словно отчитывает ребёнка. — А я предупреждал тебя, что этого необходимо избежать. — Я знаю! — вспыхивает Гоголь, поднимает голову, тем самым сбрасывая пальцы Фёдора на его собственные колени. Свои же руки Николай складывает в молитвенном жесте, смотрит откровенно и совсем одержимо. — Я знаю, что Бог должен быть только один, и всё же мой Бог — ты. — Никто не может любить тебя больше Бога. И ты не можешь любить кого-либо больше Него, — говорит Фёдор. — Но для меня Он — это ты, — с мольбой в голосе возражает Николай. — Ты знаешь, что предусмотрено на такой случай, — голос Достоевского становится поистине стальным и угрожающим. Пару секунд тянется неожиданно долгая тишина. Гоголь очень хорошо осознаёт, как сильно ошибся, рассказав обо всём. Ему стоило хранить эту тайну только в своём сердце. Ему не стоило ожидать чего-либо подобного в ответ. Всё внутри выгорает от ледяного пламени. — Разумеется, я приму наказание, — опускает голову Гоголь. Фёдор неспешно поднимается со своего места. Спокойным шагом подходит ближе к шкафу и достаёт из него острую металлическую розгу. Николаю уже доводилось испытывать её на себе, но к этому, кажется, никогда нельзя привыкнуть. Он знает, что нужно сделать: послушно подходит к углу, где стоят иконы, и позволяет себе просто рухнуть на колени с громким стуком перед ними. Да — теперь у него ничего не осталось. Все его надежды упали вместе с ним на мраморный пол. Тянет с приготовлениями Достоевский недолго. Подходит к нему, грубо дёргает белоснежную рубашку, разрывая её с громким неприятным звуком. Он режет уши похуже тишины. Клочки ткани оказываются на полу и частично свисают с тела. На спине у Николая уже много шрамов. Фёдор с трепетом проводит по его выпирающим позвонкам, заставляя выгнуть спину и вздрогнуть. Удар не заставляет себя долго ждать, и Гоголь дёргается невольно вперёд, словно птичка, что пытается улететь, пока её держат за крылышко. Достоевский давит свободной рукой ему на плечо, не позволяя отодвинуться. Первые капли крови стекают со спины вниз и на пол. Так холодно. Николай вздрагивает. Вот бы наказания позволяли отмотать время обратно. Он бы всей душой желал не знать, что Фёдор не испытывает того же в ответ. Призрачные надежды оказались намного лучше устрашающей реальности — болезненной до самой его сути. Взгляд же Достоевского ощущается даже со спины откровенно голодным, а каждым брошенным мазком внимания, кажется, мысленно обгладывает все кости своего мученика, до которых только может своими путами-фантазиями дотянуться. Когда кровь окончательно окрашивает пол в романтичный алый, Фёдор наконец заканчивает. Поворачивает голову Гоголя, безжизненно опущенную, к себе, чтобы он слизал собственную кровь с розги. Николай выполняет молчаливый приказ, отчаянно желая только, чтобы этот металл пронзил его глотку. Но, увы, ничего подобного не происходит. Когда инструмент отбрасывают прочь, Гоголь собирается подобрать лоскутки рубашки, но Достоевский впивается в его губы поцелуем, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Абсолютно ошеломлённым Николай себя до этого, кажется, никогда не чувствовал. На ухо Фёдор шепчет — лишь один раз, только для него, и никогда больше не повторяя: — И я тебя люблю, Николай.