Про 15 желаний солнца

я увидел сон,

ты улыбалась мне

Перемотка — я видел сон

третья

один мой друг подбирает бездомных кошек

Дождь не щадил его волосы. Он был мерзким. Таким, каким обычно бывают дожди после насыщенного января. Февральская погода ненавистна ему, но он продолжал жить, сам не понимая, по какой причине задерживался. Не понимал, почему ещё, так называемая «свобода души», про которую часто читала мантру Даша, ещё не наступила. Серафим любил жизнь. Немного-немало, он вырос в любящей семье, где старших никогда не именовывали «посудомойкой» или «нянькой». Кучерявые волосы не развивались по ветру из-за льющегося дождя. Он сминал пряди, превращая их в чернильные разводы на лбу. Стирал слёзы; успокаивал; любил Серафима, как несчастная в собственной квартире мать. «И как она ещё не умерла от горя?» Серафим превращался в дождь. Тяжело тому подростку, который принимает всё близко к сердцу. Глаза смотрят вниз. Снизу смотрит город, приближающийся с каждой минутой. С каждой стороны на него давили стены собственных рамок, от которых он уже не имел смысла избавляться. — Что ты делаешь? — кричат сзади. Поворачиваться тоже нет смысла. В этом мире нет ничего, чтобы спасло его от смерти. Чтобы спасло от вечных страданий и скитаний из стороны в сторону. Он словно находился под кайфом или был в состоянии алкогольного опьянения. Шум волн, словно Серафим находился под водой. Крики позади него сужались, превращались в гниль. Он до последнего верил, что рука, прикоснувшаяся к талии — лёгкое похмелье от антидепрессантов. Быть частью счастья или стать этим счастьем? — Что бы ты выбрал? — спрашивает Даня. Он показывал на телефоне два свитера: оба пушистые; с медведями или с зайцами. Солнце под весеннюю куртку нацепило приволоченный Русланом свитер. Руслан укрывался своим же одеялом. Лампа продолжала лежать в промокшем до ниток портфеле. Солнце спряталось под остановкой и освещало тёмную стену воды. Тучка стояла под этой стеной и смотрела в даль, откуда чёрные глаза освещали всплывшие фары. После убойной жары грех не насладиться прохладным дождём. После удушающего марафона по лестнице было трудно отдышаться. Держать за руку незнакомца, что готов был покинуть мир, тоже трудно. Ещё труднее не думать об этом. «Не думать..» — Мне, если честно, они оба не нравятся… — Тогда зачем смотришь? — Они мягкие, — легко пожал плечами мальчик-солнышко, — Хочу быть облаком. — Вчера ты хотел быть кустом. — Я и сейчас хочу, — сказал Даня, посмотрев сквозь волну громыхающих капель. Где-то сверкнуло, освещая их длительный путь; значит, скоро, через пять секунд, должен пронестись раскатанный гром, — Я хочу быть всем и одновременно ничем; быть лающей под окном собакой, мигалкой скорой помощи, телефонным звонком, — Руслан дёргается от резкого звука. Даня не моргнул и глазом, продолжая сверлить прозрачную стену перед собой, — Быть воздухом, которым дышат рыбы. Быть помадой на губах подиумных моделей; искрящей розеткой; брошенной на свалке плюшевой игрушкой; пустой оставшейся банкой энергетика; застоявшейся водой в вазе, успокоительным… Слушая, Руслан не мог понять одного: с кем или с каким вкусом он ассоциировал Даню. Наверное, с чем-то ярким, резким, кислым. Апельсиновый сок. Или гранатовый. Водяной пистолет с разбавленной лимонной кислотой. А звуком был неожиданным: свирепая волна полицейской машины. Чувство выбрал другое, — противоположное по другим признакам: спокойствие; свобода; счастье. Простые слова с одинаково начинающимися буквами. Даня был упавшим в подвал лучом солнца. Вот кем был Даня. Необычайно простым, но одновременно чрезвычайно волшебным. — А ты? — Что? — Руслана дёрнуло от вопроса. А ещё от неожиданно появившихся в далеке фар. Тучка прекрывается собственным белым покрывалом, где красно-чёрные пятна уже отмокали под ливнем. — Я спрашивал про реинкарнацию, — Даня снова улыбается: из-за забавного поведения Руслана и оттого, что он не заходит под крышу стеклянной остановки, — Кем бы ты хотел быть? Руслан задумался. На этот раз серьёзнее, чем на уроке математики. — Воздухом, — даёт простой ответ и продолжает смотреть на резкие огни. Даня громко смеётся и Руслан хотел было дать ему подзатыльник, чтобы держал себя в руках. Но мальчик-луна сдерживался; наслаждался дождём. — Ты забавный, — сказал, словно кинул удочку в Тихий океан; неизвестно, кого поймает. Но Руслан только недовольный взгляд на счастливую улыбку бросает и сразу же отворачивается, как только в свете утренних огней засверкали глаза яркой зеленью мая, — Но ты не воздух. Ты туча. В пять утра посыпал дождь. — Пошли к Давиду, — резко вспоминает Даня, когда они уже вышли из своего укрытия и отправились на освежающую прогулку. Солнце забирает белое покрывало и накидывает на себя; прекрывает закрытые плечи, шею, руки; самое главное — голову и влажный на макушке огонь, — Сколько время? Он по-любому не спит, потому что неудобно. Заварим чай, послушаем его винил. У него есть одна классная пластинка со старыми группами девяностых. Она мне очень нравится только из-за «Восьмиклассницы» от Цоя. Остальные на виниле звучат так себе.. А тебе какая музыка нравится? — Разная, — ничего не придумав, Руслан снова пожимает плечами. За такой короткий промежуток времени этот фирменный русланов жест успел надоесть. Даня уже не улыбался. Он резко остановился, а Тучка по инерции остановилась перед ним, разворачиваясь. — Надо тоже так научиться говорить. Кратко и понятно; а то мама говорит, что мне нужно язык отрезать за мой словарный запас. А я ведь даже сигареты в руки не брал… И вот опять… Менялись места, темы в говоре Дани, мысли Руслана; люди выползали из своих убежищ и нор. А Даня не переставал улыбаться и неустанно задавать вопросы.. — Мне вот вчера Давид рассказал одну страшную вещь… — … Обманул, — подсказывает Руслан, догоняя Солнце. А оно его не слышит. — В голове пляшет девочка. Держит записку с размашистым текстом. Передает в чужие руки. И рассказывает о его смерти, — Пока бездумно шли, сложив по карманам руки, Руслан пытался вспомнить человека с таким редким именем. Ангельским. Уж очень знакомы и имя, и эти бредовые сны, — На последней строчке Серафим проснулся. И разбудил Давида. Тогда я в первый раз видел его плачущим. Они не знали, что я проснулся, но мне было страшно вместе с ними. Не знаю, может, это дом так сказывается на нас; или мы на дом. Но эффект не меняется: мы умираем, а дом продолжает расцветать новыми красками, — Даня пропустил морщинку меж бровей и на лбу. Встрепенулся, понял что сказал.. — Ты не забылся. Мне приятно слушать. Я все равно не понимаю. — Легче не понимать человека, да? Эту болезнь, где каждое напряжение мышц чревато вопиющими судорогами, Руслан не пожелает ни одному врагу. Болезнь, при которой не кажешься обычным на вид человеком: все считают тебя солевым, тащут в церковь и вызывают экзорцистов. Руслан сам не любил своих же бесов, поэтому прятался от них, как можно дальше и как можно больше пребывал на своей волне исскупления. А Даня любил солнце, вот поэтому боится его. — Пошли к Давиду, — отзеркалил Руслан. Даня, перекинув через себя собственные мысли, поднял глаза на полного умиротворения Руслана. Засветился, как солнце, хоть оно и не подавало признаков о своём присутствии. — Пойдём скорее! — запрыгал Даня в другую сторону, — Половина седьмого, Давид точно не спит! Руслан вымученно выдыхает. Слов возразить не находит, потому что, после длительного диалога по разным сторонам, сам предложил. Поправляет лямку рюкзака, пока доходит до Солнца, — на светлую макушку присели розовые лучи. Утро сообщает о своём приходе. Первая сигарета — как первый снег. Тянущий, ласково падающий на козырёк кепки, ленивый и сонный. Как утро. Как Давид, сидящий в инвалидном кресле. На голое тело разлёгся шрам, широкими щупальцами распространяясь по коже; Давид растягивал удовольствие, оттягивая сигарету ото рта и наблюдал, как мягкий, но в то же время горький дым струился по шраму. За столько пыток, что он пережил, Давид до сих пор не понимает, почему некто свыше до сих пор держит его здесь. Вместо блаженного спокойствия, он продолжает мучать молодого человека в инвалидной коляске операциями и множеством лекарств от боли. Ног нет — значит и болеть нечему. Подняв голубые глаза к окну, Давид начал думать, что всё в порядке. Нет летального исхода ни в одной из предстоящих операций. Нет сигарет, что медленно губят не только его лёгкие, но и его личность. Нет ненависти к самому себе. Есть солнце, восседающее на его каштановой макушке; есть миссия проводить всех до конечной жизненной остановки. Есть он с мешаниной в голове, после неудобной дремоты в кресле. В дверь настойчиво начали ломиться. Давид затушил сигарету, пепел которой так и не достиг фильтра, и, развернувшись от окна в коридор, поехал открывать утренним гостям дверь. При этом захватил толстовку с плотным начёсом. В квартиру вваливается рыжая бестия, скидывая с головы мокрую куртку, кучу разноцветных шарфов, покрывало и промокшие ботинки. Следом заходит точно такой же, — промокший до ниток в кровавом одеяле, — Руслан, стеснительно закрывая за собой дверь. «На щеколду» — предупреждает Давид и отъезжает в свою просторную комнату, сразу же испаряясь за дверцами шкафа. — Давид, ты не представляешь, каких усилий нам стоило дойти до тебя!!… — Даня начинает пересказывать все их похождения с четырех утра: как встретились на бетонной лестнице, хватали в невидимые банки майские звезды, ещё не скрывшиеся в свете утра, как прятались от дождя под тонким белым покрывалом, которое должны были принести в другое место. Давид, казалось не слушал. Но ему было очень интересно; интересней, чем искать подходящие для Дани и Руслана сухие и тёплые вещи, чтобы подходили к их нездоровой худобе, — Кстати, это Руслан! — мальчик-солнышко, сняв с себя взмокший свитер и футболку, переодевается в небесную толстовку и падает на кровать. Волосы взъерошены, как у самого что ни на есть кота, а Даня только ладони под прямые лучи солнца подставляет, — больше не хочет себе вредить. Руслан кивает. Принимает в свои руки тёмную толстовку с непонятным принтом и скрывает голову в капюшоне, пока надевал. — Даня рассказывал, что у тебя журавль есть, — начал грозный, на вид, Давид. Он проехал к сидящему около развалившегося Дани Руслану и устало смотрел в такие же болезненные глаза. Оба не спали, — Бумажный. — Да! — подорвалось Солнце. Вместе с криком дёрнулась губа Руслана. — Показывай. Трясущаяся рука потянулась к внутреннему карману рюкзака. Под лампой и пустой бутылкой чёрного чая таился журавлик, высушивая бумажные крылья. — … он умеет летать, — как заговорённый, прошептал Даня. Загорелись глаза, как только увидели на руке белую птичку. Ласковый закат блеснул розовыми искрами на лицах мальчишек. — … а желания исполняет? — подыгрывает Руслан. — … может поворачивать время вспять. Даня взглянул на Давида. У того лицо напоминало обычное выражение Руслана. — Давид — это журавль, — улыбнулся обоим, но улыбка вылезла только у колясочника. Руслан не понял, но начал слушать, снова оборачиваясь в голос солнца. — По весне мне казалось, что дел на лето будет очень много, — Даня катил чужой велосипед с наклейками по всей раме и прятался от самого себя, что слепило глаза. Куртка осталась сушиться в чужой квартире. Руслан шёл рядом и держал руки в карманах, — Навестить Колю в больнице, — он недавно упал с велосипеда и сломал руку. Починить старый кассетник, который мне Хова подарил, — не подарил, а нашел на помойке, когда искал запчасти для телевизора. Перечитать книжки, — у нас их очень много. Мне нравится «Маленький Принц»; я его знаю наизусть, могу детально рассказать первую главу и в каком моменте стоит запятая… Но мне всё равно интересно перечитывать книги. Переслушивать музыку, пересматривать фильмы. Я хочу запомнить то, что мне нравится до мельчайших подробностей, а потом рассказывать о своей прошлой жизни новым родителям, писать об этом музыку, пересказывать детям. Наверное, я превращу свою следующую жизнь в улучшенную версию настоящей, но это даже к лучшему: может быть, там у меня будет больше возможностей, чем я имею сейчас… «Даня — Солнце» Пленительный аромат костра и влажности после дождя. Руслан поднимает голову чуть выше, завидев над головой приближенное к горизонту солнце. Остановился, кивнул мыслям. Уставился на проходящего мимо Даню, что шёл рядом со старым велосипедом в центр удаляющегося солнца. Улыбнулся. Но он любит курить сигареты, сидя на подоконнике. «Руслан — магнит для серости и мрака» Сейчас Даня не напоминал того ребёнка, на которого Руслан странно посмотрел: по крайней мере, сейчас Даня не выглядит бешено-взъерошенным, а ведёт себя абсолютно спокойно. Тащит рядом с собой велосипед Давида. Взял его со словами «Он пока тебе не нужен!» и скрылся за поворотом многоэтажки; Руслану пришлось бежать за ним. «Давид — исполняющий желания журавль» Теперь Даня — горячий малиновый чай и катящееся к горизонту розовое солнце. Руслан порылся в рюкзаке, пока Даня всё больше отдалялся. Пластыри выкатились на ладонь катушкой. Самые разные: цветные, с принцессами, маленькие, обычные белые, для детей, с машинками. Посмотрев на один яркий, он поднимает голову на Даню, что остановился и силуэтом смотрел на Руслана. Неровный треугольник одеяла и шарфов. Почесав рубиновый нос, Руслан приближается к Дане, по пути отрывая неклейкие лепестки пластыря. На щеке под глазом царствовала розовая наклейка с белыми точками и малиной на мягкой подушечке. Даня не смотрел на Руслана; боялся спугнуть. Пока тонкие пальцы аккуратно лепили декоративный пластырь, он смотрел вперёд, на ту остановку, где они с утра ждали окончание дождя: подъезжает автобус и оттуда кучей вываливаются люди, забегающие в магазин у дома. Руслан стыдливо глаза прячет; стеснительно опускает голову. Высокий Даня за подбородок хватает и смотрит в глаза. Теперь Даня точно не походил на того ребёнка, что Руслан видел несколькими днями ранее. Он видел перед собой зелёное грозовое поле, что вот-вот вырвется из глаз и перенесётся в реальный мир, вознесётся над ребяческими пёстрыми головами и обрушит на них весь гнев. Но Даня просто смотрел в глаза, пока не отвернулся. В попытке сдержаться. На месте Дани снова горизонт и тлеющий закат. В руках велосипед, а на нагретом багажнике ёрзает Солнце, хлопая по кожаной седушке. Руслан присаживается, Даня бодает лбом напряжённую спину. — Вези нас к себе домой. ^^^ Аккуратным почерком, которым он, обычно, подписывал документы, гравирует своё имя на корне. Могучий ствол, окутанный зеркальными дисками и разноцветными лентами, держал в себе множество смертей; переживал уходящих не по собственной воле, а Серафим давно всё за всех решил. «Мукка» Неровный. Но зачеркивать и переделывать он себе не позволит. Дерево, всё таки. Пусть дальше живет и впитывает в себя духов. Впитывает в себя аромат ягодного чая, мясных пирогов и дешевого пива. Там, — в доме, где его никто не ждал, — его перестали любить. Здесь, — в доме, где бабочки застревали в волосах и принимали свою смерть, — его не отпускали. Поэтому покидать пределы дома было крайне опасно для самого же себя. Вдруг он правда выйдет и умрёт. О нём забудут так же, как о попугае, которого поймал Даня полгода назад, что умер от лап худого Арсения. Серафим написал своё имя чуть выше имени попугая. И чуть ниже имени неизвестного человека. Любуется парой минут и, завидев яркое мелькание медного солнца среди кустов и поддерживающих утро стволов, укрылся в доме. Не любил свет, — пусть он будет ночным монстром. Кирпичная постройка, — основа, — с деревянными окнами, но с импровизированной дверью в виде тяжёлого верблюжьего одеяла. Деревянная комната, — самодельная конструкция, — пристроенная к широкому стволу дерева и укрытая клеенкой от дождя. Сквозь щели между досками просачивалось настоящее солнце: розовые лучи убаюкивали спрятавшегося за стенами Серафима. — … деревья слышат, — шепчет, чтобы быть одного уровня с природой. Шелестела трава, проскакивали белки вместе с солнечными зайчиками от плетёных оберегов на окне, пели птицы, — красиво успокаивали замерзающее тело внутри. «Серафим — долгожданный снег после месячной мерзлоты»