The muse

Тело твое буду беречь и любить, как солдат, обрубленный войною, ненужный, ничей, бережет свою единственную ногу.

В. Маяковский, «Облако в штанах»

На её лице переливается улыбка – едкая, как спирт. Самодовольная и наглая до ужаса: она знает, что её фанаткам именно такой она и нравится. На сцену прилетает чёрный лифчик. Это смешит. Рюджин ловит его, самым крутым движением лениво крутит на пальце. Край улыбки приподнимается, что провоцирует воздыхательниц на еще более безумные крики. Быть рок-звездой – ее чертово признание. Быть горячей и желанной, чтоб каждый взгляд рождал в чужих животах стаи бабочек, чтоб хриплый голос навечно заедал в голове, точно самая попсовая пластинка, а тяжелый темный взгляд охватывал разом весь огромный стадион, будто адресованный каждому фанату лично. Весь стадион – расстилается под её ногами. Это жутко льстит. Будто одно движение – и ненароком раздавит многотысячную публику своими самыми крутыми тяжелым ботинками. Сзади мелькают белые огни; Ритм барабанов больно бьет в уши – сердцебиение самой страсти. Воздух слишком плотный. В нем стоит тяжелое напряжение, пропитанное насквозь электричеством, готовым в любой момент пробежать разрядом и по всей этой многотысячной толпе. Глаза слепит фиолетовым. Шин неосознанно жмурится, но даже это делает круто, точно пафосные герои из фильмов про крутых парней. Воздух вибрирует. Он пахнет драйвом и сексом. Толпа пульсировала, точно стала единым организмом. Чужие духи оседали тяжелой смесью, Шин незаметно зажмурилась, впитывая запах этой массовости. Собственный парфюм: табак и перченая мята стал практически неощутим за всем этим дымом от пиротехники и ароматом разогретой кожи и пота. – Okay, run away, run away, run away from me, – Ее бархатный голос легко выводит мелодию. Каждый аккорд, каждая нота – крик души, внезапно вырвавшийся наружу. Природная хрипотца не добавляет в композицию трещин, а только ужасно заразительного шарма. – You can blame it on me, – Где-то далеко от сцены, сигаретный дым вылетает в воздух грязно-белыми кубами. Звуки гитары проникают сквозь тело, будто мощный удар по сердцу, заставляя кровь сильнее кипеть в жилах. Здесь – сплошной бунт, свобода и безвластие. – Run away, run away, run away from me. We ain't shinin' anymore, – Рюджин направляет микрофон туда – в эту всепоглощающую, жадную до внимания, толпу. «I'll take that ugly part» – скандирует публика. Шин даже не скрывает ликования. Ее растрепанная прическа похожа на пушистое облако из-за всего этого света. В неоне прожекторов каждый волос будто загорается. От улыбки на щеках проступают очаровательные ямочки. Взгляд машинально соскальзывает на первые ряды. Фанатки, поймавшие ее взгляд кричат, что аж уши закладывает. Одну даже Рюджин одаривает короткой улыбкой. То была красивая девушка, явно проведшая сегодня не один час перед зеркалом. Незнакомка вся запылала, неловко хватаясь за край юбки, жадно вбирая каждое движение лица Шин, но взор той ускользнул, как самый неуловимый вор, и уже пробежался по другим не менее вовлеченным макушкам. Рюджин нравится видеть в чужих глазах эту цепкую жадность, желание разглядеть в тьме глаз нервно трепещущую душу. Увы, все это бесполезно. Какими бы не были её фанатики горячими и красивыми – это не имело смысла, пока Шин еще могла наслаждаться молчаливым присутствием её – Своей музы.

***

Вуаль ночи, галантно накинута на плечи города. Рюджин торопится домой. Летнее ночное небо пахнет легкостью и мятным холодом. Оно смотрит с насмешкой на то, как Шин тащит букет каких-то фиолетовых цветов, источающих запах такой же невесомый, как и любовь её музы. Интересно, ей понравится? Может, она поставит их в ту самую вазу? Может, одарит Рюджин своей редкой и самой яркой улыбкой? Дверь распахивается порывом, куртка слетает в секунду. Глаза бегают в поиске ее ломкого силуэта. Муза и не думает появляться, а для Шин необходимо ее увидеть: каждая клеточка тела скандирует благородное, как брань, имя Йеджи, так же, как недавно толпа скандировала и строчки, посвященные той самой Хван. Рюджин врывается в каждую комнату, стараясь глазами уцепиться за ярко-рыжее пятно волос. Удача улыбается в гостиной – её неповторимая, её израненная, элегантно лежит на диване. Дыхание сбивается, но Шин не может даже приблизится. Это кажется преступным: вторгаться в её границы грубо и без спросу. Но муза будто и не собирается её замечать. Она похожа скорее на античную статую. Ее идеальные щиколотки, цвета молока, незаметно дрожат от холода. Сердце Рюджин рвется только лишь от взгляда на её четкую линию челюсти. Шин понимает где-то глубоко в душе: это слишком, это зависимость, но ничего не может с собой поделать. На цыпочках, как вор, она крадется ближе. Наконец, Муза переводит на Рюджин взгляд. Ее глаза – самые красивые. Не черные и не желтые, а что-то между. Как молочный шоколад. Когда она злится – становятся темнее ночи, когда улыбается – блестят плавленным золотом. – Знаешь, я скучала, – улыбка трещит по швам, глаза влажно мерцают в полумраке, точно в них вот-вот разразится стылый ливень. Нет, ее муза не была типичной. Она не была приторной, не была участливой. Вся ее красота – ломаная, строгая линяя. Вся она – израненная и уязвимая, при этом гордая. Муза любит её своей молчаливой любовью. Возможно, любила бы сильнее – все было бы по-другому. Вероятно, тогда ничего бы и не было. – Рюджин, так больше не может продолжаться, – Шин нервно усмехается. Сердце жалко падает в пятки. Темноволосая бы упала ровно так же, но на колени, хотя знает – такие дешевые приемы не действуют. – Ты меня не любишь? – надтреснутый шепот. «Увидели бы твои фанатки– разочаровались» – смеется сознание. Рюджин плевать. Мир сузился до размеров этой маленькой комнаты. – Люблю. Но это не может продолжаться так. – пальцы Шин скользят по острому локтю, подбираются к запястью. Рюджин бы могла украсить каждый миллиметр чужого тела остатками своей помады. – Почему? – От сценического образа не остается ничего. Икона рока сейчас даже смотрит по-другому, точно так же, как недавно смотрели её же фанатки. – Ты задаешь глупые вопросы. – ее лицо трогает усмешка. Это почти успех. – А что ты хочешь, чтобы я делала? – пальцы Шин ползут выше, аккуратно подглаживают чужую скулу. – Позволяла мне уйти. – одними губами отвечает Хван. Конечно Рюджин слышит, но пропускает мимо ушей. – Секунду, – темноволосая подрывается с кровати, исчезает в дверном проеме, чтобы уже через секунду появится вновь. – Это тебе. – Йеджи принимает цветы из чужих рук. Тонкий аромат фиалки переполняет комнату. Хван подносит букет ближе к лицу, медленно вдыхает невесомый аромат, пока Рюджин ловит каждое её действие, как губка впитывает, глупо машет ресницами. А в следующую секунду жестокая муза бросает цветы на пол. Фиалки разлетаются фиолетовой бурей по ковру, а муза вновь переводит взгляд на Рюджин. Через секунду слышится горькая усмешка, будто она что-то для себя осознает. – Вот видишь, – Шин даже не смотрит в сторону несостоявшегося подарка, – Ты любишь меня больше, чем себя. Мне этого не нужно. Рюджин легко-легко усмехается и небрежно дергает плечом. Какая разница, когда рядом есть её муза.