Молочные перья

Он непрерывно маячит у него на периферии белым пятном. Аластор думает — помешался. Иногда он слышит шаги. Кто-то ночным гостем шастает по его жилищу и даже не пытается скрываться — открывает ящики, разливает вино (он находит недопитые бокалы) и слушает его коллекцию пластинок, не удосуживаясь убрать все на место перед уходом. Пару раз он пытается подловить своего посетителя — на цыпочках идет на звуки музыки, заглядывает в щели дверей, но каждый раз ничего — никого — не застает. Он находит молочные перья — не птичьи. Большие, от кончика его указательного пальца до локтя (а руки у него длинные). Каждое новое найденное он ставит в свою небольшую композицию в стеклянной вазочке, прелестно переливающейся на свету и при соприкосновении с солнечными лучами отбрасывающую на пол россыпь пестрых осколков. Роузи подарила ее ему еще пару лет назад, но достойного применения все не находилось. Пару раз перья покоились на бездыханных телах его жертв. В своей голове — только там, за пределы его черепной коробки видения Аластор не выпускает, никому не рассказывает (сенсация: известный радиоведущий сошел с ума!) — он прозвал его Ангелом. В какой-то момент своей жизни он страстно увлекался сказкой, именованной Библией. Ангел являет себя впервые вечером пятницы в кабаре. Аластор проводит много времени в уборной, оттирая с шелковой рубашки небольшое, но оставленное незамеченным — какая кошмарная оплошность! — им пятнышко крови. Выходя в зал он замечает на своем месте молодого человека в своем белоснежном наряде святящегося настолько, что выжигает глаза, но остающегося совершенно непримечательным в месиве из тел вокруг. Мужчина, в элегантном жесте оттопырив мизицец, держит рюмку виски в кремовой руке. Делает неторопливый глоток — адамово яблоко плавно идет вверх-вниз. Аккуратные черты лица искажаются в отвращении. Он быстро ставит рюмку на барную стойку, неловко вытирает губы рукавом, как стараясь избавиться от послевкусия. Аластор знает — это он. Он цветет хищной улыбкой. "Сегодня выступает моя очаровательная подруга," начинает, садясь рядом и пялясь почти возлюбленно на своего Ангела. "У нее талант, не прав ли я?" Ангел смотрит, смотрит с пару секунд до того, как растягивает губы в улыбке, являя все свои блестящие (острые) зубы. "Мне не приходилось раннее слушать выступлений подобного жанра." Он подпирает голову рукой, тянет слова елейно, медово. "Ваше пойло во истину омерзительно." "Прошу прощения, это была моя рюмка." Его Ангел совершенен. Аластор нервничает и у него позорно потеют руки. Ангел пропускает пряди волос чрез тонкие фаланги пальцев. "Но вы бросили её здесь совсем одну и удалились отстирывать свои манжеты! Я решил, что она вам и не нужна." Он театрально вскидывает брови, улыбка принимают сочувствующий оттенок, "я бы предложил купить в качестве извинений другую, но боюсь, что при себе у меня нет ни гроша." Аластор смеется. Не думает о манжетах. "Нет нужды, о, что вы, нет нужды! Но раз вы так полыхаете желанием загладить свою вину предо мною," Аластор соскакивает с табуретки, "не откажете ли в удовольствии разделить с вами танец?" Он как бы невзначай вытирает руки о жилет. "Ох, какое разочарование... я умею танцевать только польку." "Это не вовсе-вовсе проблема!" Аластор наклоняется галантно, подавая руку в приглашении, "я научу." Его Ангел кладет руку в его, элегантно спархивая вниз. Только сейчас Аластор замечает, насколько тот ниже ростом — примерно на голову. Ангела же, в свою очередь, это не смущает — он смотрит игриво, без смущения и с каплей интереса в уголках угольных зрачков. "Не сочтите за грубость..." "Извольте, не сочту!" Аластор крепко сжимает его руку в своей, вознося к потолку. Кружит в незамысловатом танце, Ангел смиренно вторит каждому движению. Смеется звонко, запрокидывает голову и глазеет по сторонам в любопытстве. На него же смотрят безотрывно, вплотную и без стеснения. Аластор произносит: "Как твое имя?" Его Ангел поднимает голову, отрываясь от разглядывания пластинок в скуке и притворном интересе (конечно, он ведь уже видел их ранее). "И тебе не надоело, м? В какой раз спрашиваешь." "И в какой раз надеюсь получить ответ, мой милый Ангел." Аластор откидывается на кресле с газетой в одной руке и сигаретой в другой. Выдыхает колечко на своего гостя. Тот театрально кашляет и машет руками, отгоняя от себя дым. "Знаешь? Хочу, чтобы ты сам дал мне имя." Аластор приподнимает бровь, "это работает не так." "Мне совершенно нет дела до того, как ты меня зовешь," его Ангел перетекает ближе, оказываясь в ногах у Аластра, кладет голову на подлокотник. "Кроме твоего этого, как его..." Аластор борется с желанием положить руку на светлую макушку, зарыться пальцами в мягкие пряди, а потом резко дернуть — проверить, будет ли его миражу больно. "Ангел?" "Да, оно самое. Как угодно, но не так, молю." Он облокачивает подбородок на руку, второй задумчиво отстукивает на другом подлокотнике мотив какой-то детской песенки. Его Ангел отражает жест, наигрывая ту же мелодию по своей коленке. "Как насчет Самаэля?" Самаэль замирает на мгновение, а потом падает на пол в судорогах смеха, держась за живот так, будто его сводит чудовищной болью. "О черт, ахаха... нет, дай мне отдышаться!" Произносит он с непосильной волей, "У тебя прискорбное чувство юмора, мой милый друг!" "Позволю себе заметить, что оно явно не так отвратно," Аластор вздергивает уголок губ, лаская взглядом своего Ангела, раскинувшегося звездой на багровом ковре и все еще потряхивающегося в забаве, словно животное, истекающее кровью в предсмертной конвульсии, "раз ты позволил себе такое веселье." "Эта шутка, Аластор, не смешная." *** Самаэль сам себе на уме. Загадочен, покрыт тонкой, но непроглядной дымкой. Мистичен в своей природе и поразительной непостоянности. Он ночует у Аластора в квартире неделями, льнет, как надоедливое насекомое. Он пропадает на месяц, но не оставляет тем не менее ни на мгновение, вновь воплощаясь в галлюцинациях и незаконченных бокалах Шассань-Монтраше. Аластор больше не сомневается в своем здравом рассудке: Самаэль определенно существует. Он осязаем — когда ластится к его рукам, нежит периметр его скул и играючи крадет очки. Его видят другие. Аластор спрашивал Мимзи — она определенно знала всех в этом городе и как минимум с половиной спала — отвечала, что видела Самаэля на своих выступлениях вместе с ним самим. Все ее познание о Самаэеле, в прочем, ограничиваются его взаимодействиями с Аластором. Самаэля вне Аластра словно и не существует. Он возлюбил своего Ангела. Углы его черт, трогательность глаз и ранимость души. Не как любовника, как оттенок себя, как вольную птицу в клетке сознания. Как явление, схожее со стихийным бедствием. Паранормальное, определенно, идущее против существа, ему не принадлежащее, но от того не менее с ним неразделимое. Самаэль, он уверен, обожает его не менее. Он обдает горячим дыханием (дыханием!) Аластора, лежащего на его груди, нашептывая несвязный бред таен мироздания. Он подается под цепкие руки, ласкающие тело, клянется в любви до гробовой доски — пусть иногда клятвы его принимают и весьма пугающий вид. *** "Безвкусица," раздается пренебрежительный голос из-за спины. Аластор втыкает лопату в почву, оставляя тело наполовину сокрытым под землю. Отряхивает руки. Самаэль стоит за ним, облокотившись на широкий ствол дерева и сложив руки. Аластор спрашивает, слегка запыхавшись: "Что именно?" "Все это действо." Самаэль отталкивается от земли, в пару прыжков равняясь с Аластором. Носком лакированной туфли брезгливо он тычет в лоб мертвеца. "Это что-то вроде почтения?" "О нет, вовсе нет. От одного вида подобных этой личностей к горлу подступает тошнота." "Тогда что?" Слова Самаэля звучат по-детски любопытно. Аластор добро смеется, заправляет прядь светлых волос за ухо возлюбленного. "Всего лишь не желаю, чтобы меня поймали и посадили на электрический стул." На лице его Ангела появляется наивное удивление. Он подступается вплотную, не смущаясь разницы в росте. Деликатно, с умилением, обвивает ладонями голову Аластора, наклоняя к себе. Трепещет терпеливо, как несмышленому ребенку: "Но почему, моя душа? Разве не внемлешь ты, что жизнь твоя — не более, но жестокая утроба матери пред твоим настоящим рождением, где я встречу тебя со влюбленными объятиями, обласкаю и окружу заботой..." Аластор возражает: "моя религия отлична от твоей." Взгляд его Ангела вмиг мрачнеет, тяжелеет, зрачки мутнеют, как небо над полем пред летней грозой. Аластор не замечает, как нежные руки перетекают на шею, обхватывают с нажимом — почти болезненным. "Мой ягненок, неужели, неужели ты не понимаешь? Я — твоя религия. Наружность, сердце, каждая до единой косточки твоя, самое сокровенное желание, мой драгоценный мальчик, все без остатка мне подлежит, до каждой кровинки. Ты сгибнешь и попадешь в мои бережные руки, как же иначе?" Аластор вздрагивает, когда Самаэль кроет его веки страстными поцелуями, бежит руками до талии, прижимается грудью, отдаваясь размеренным сердцебиением. Аластор теряет силу к сопротивлению. *** То было первыми звонками — Самаэль презирает его религию. Отторгает, шипит гадюкой при виде нарисованных символов и отстраняется в обиде, ощущая ауру исполненных ритуалов под чужой кожей. Он злится. Самаэль с довольствующейся улыбкой жжет свечу — над нею держит листик с выписанным Аластором заклятием призыва. Он наблюдает за перекатывающимися мышцами его обнаженной спины, покрытой россыпью чудовищных шрамов дуэтом со свежими и льющимися багровым следам клыков. "Откуда они?" выспрашивает Аластор без церемоний. Самаэль скалится через плечо, "всему свое время, мой драгоценный мальчик." Аластор играет театральную обиду: "Я хочу знать сейчас!" Он взмахивает руками эмоциональным жестом, падает на кровать навзничь. Через пару мгновений матрас рядом прогибается под чужим весом. Его Ангел ведет кончиками ногтей (почему-то Аластору кажется, что они стали острее) но его позвонкам, приникает к спине вплотную, сливается телом. "Ты нетерпелив," шепчет на ухо горячо, "но сам же и тянешь время. Я готов обнажить пред тобой душу, но только снисхождением. Прекрати же препятствовать мне?" Матрас резко вспружинивается — Самаэль исчезает. *** Они вздорят. Самаэль предает пламени все труды символов Аластора, разбивает белоснежные тарелки и вазу со своими перьями, распуская их белоснежным покрывалом по багровому ковру. Очки его превращает в груду прозрачных осколков. Ступает по полу босыми ступнями, как не ощущая боли от кровоточащих царапин. "Ты! Мелочный, преотвратный человечишка!" Шипит разочарованно, с досадой, "неблагодарное животное! Я преподношу тебе на блюдечке все, чего мог лишь желать смертный, а ты цапаешься, неблагодарный, неблагодарный!" Самаэль пропадает на два месяца. Ночами из гостиной ни разу не слышится музыка, а свежие бутылки остаются нетронутыми. Первый Аластор пропускает в гневе. Высокое и ущемленное — это он осознал лишь потом. Никому и никогда ранее не позволялось так безнаказанно опускать его на колени, — самомнение пошло трещинами. Он был уверен — ему не сдался, определенно не сдался Самаэль. Он найдет лучше — сотню, — тех, кто будет готов преклониться пред ним и его силой. На второй уверенность пропала. Он чувствовал себя больным без жизненноважных лекарств. Белого пятна на периферии не хватало чудовищно, ужасно, а перья в склеенной вазе казались игрушечными, ненастоящими. Он скучал. Был готов упасть в ноги, целовать родные щеки и руки, лишь бы заслужить сладостного прощения. Но его Ангел не приходил. Когда к началу третьего месяца он так и не показался, на Аластора снизошло озарение. Выход всегда был так жалко близок, но все это время он был слепцом, слепцом, что его не замечал! Острый край вновь разбитой вазы игриво поблескивал в руке, отражая на пол зелено-желтый блик. Аластор поглядел на свое отражение: с красиво уложенными в очаровательные кудряшки волосами, одетое в тот же костюм, в каком он впервые повстречал своего Ангела. Он делает глубокий вдох и мажет лезвием по горлу.