Le secret deviendra clair

      Всё плохое имеет свойство заканчиваться рано или поздно.       Естественно, не обойдя стороной и небезызвестный клан, стабильность в котором не подходит под таковое понятие и колеблется на отметке между: «Всё превосходно, ведь мы же Тирапаньякуны — всех на колени поставим» и «Не подходите на расстояние пушечного выстрела, иначе по всей стране будете себя в мусорных мешках по частям находить». И это не входит в планы приближающегося с каждым днём праздника, подготовка к которому имеет такое же глобальное значение, наравне с ним разве что День Рождения Элизабет и Себастьяна, резвящихся в своём новом аквариуме в комнате старшего из сыновей Главной Семьи.       Событие, которое пропустить нельзя и наконец-то нормально отметить впервые за девять лет с последнего празднования, закончившегося трауром.       День Рождения Вегаса.       А помимо него ещё Макао, требующий к себе особое внимание от новообретённого члена семьи, записав туда Пита сразу, как тот появился дома Второй Семьи, даже не догадываясь, что своим громким «Привет, зятёк!» попал в самую болезненную точку. Дальше — больше. Восстановление второй ветви клана после смерти Кана — того ещё ублюдка — практически с нуля, так как многие не хотят сотрудничать с Тирапаньякунами из-за подмоченной репутации некоторых из сыновей, что только больше бесит и злит Вегаса, от настроения которого атмосфера в доме порой такая, что лучше лишних звуков не издавать, иначе головы не сносить или в лучшем случае уволят.       Пит потому и пропадает в делах и заботах, помогая всем и каждому, умудряясь успевать и тренировать телохранителей новичков, напоминающих новорожденных котят каких-то, ей-богу, и решать бизнес-вопросы, от которых скоро на стену полезет Вегас, приходящий из офиса злее тысячи голодных оборотней, потому что «понабирают всяких долбоёбов», — День Сурка: каждый день и вечер напоминают готовый в любой момент взорваться из-за криворукости рабочих пороховой завод, плавно перетекают в ночь со всей беготнёй, вынуждая тратиться на кофе больше, чем планировалось, и дымить, успокаивая нервы, сильнее, потому что поспать нормально с тех пор — заоблачная мечта. И если всё не решить до Нового года, то следующий — две тысячи двадцать пятый — обещает быть адским.       Голова идёт кругом, но раз уж за дело взялся, так продолжай на благо своё и окружающих: вопросы решай, из-под кип бумаг не вылезая, из тренировочного зала не выходи, чтобы новенькие простые истины вбили в совсем ещё юные неглупые головы и не завалили первые задания, к Макао в школу в любом состоянии отправляйся на правах пока что неофициального опекуна и слушай о необходимости нанять репетиторов по некоторым дисциплинам, а ещё лучше — психолога, ведь «у мальчика трудности с социумом на фоне угнетающей домашней обстановки», звучащего упрёком и дополнительным камнем на их с Вегасом надгробиях.       Со стороны Вегас и Пит сами себе напоминают супружескую пару, женатую уже больше десяти лет, однако не афишируют свои отношения, когда-то пестрящие букетно-конфетным периодом, свиданиями в любимых местах и жаркими ночами, когда можно любить друг друга неистово, срывая надетые днём маски и отпуская на волю горячие чувства, обжигающие пламенем каждую клеточку тела, покрытого мурашками в тех местах, где руки и губы чаще всего оставляют следы без стыда и совести.       И это тоже только снится — не до этого, дедлайны горят, а они имеют хлеще элитных BDSM-клубов.       Разрываясь между долгом и желанием везде успеть, чтобы быстрее всё закончить, Пит хочет просто тишины и спокойствия в кругу близких сердцу людей, чтобы ничего не трогало, не цеплялось в глотку и не заставляло ни в коем случае переживать кошмары прошлого раз за разом, снившиеся в редкие пару часов сна, когда на руках, казалось, умирал от пулевых ранений заменивший кислород Вегас, отношения с которым сейчас как бы есть — любят друг друга, да, — пока для всех остальных они кто-то между близкими друзьями, может, товарищами, советующимися друг с другом в бытовых вопросах.       И теми, кто круглосуточно, между перерывами на обед и кофе, слушают возмущения Макао, почему же они не вместе и когда может будет называть Пита «братиком» официально, а не потому что живут под одной крышей. Но сказать что-то дельное не могут — дел, действительно, по горло, отношения хоть и как прежде — любят, но отрицают, потому что проще переживать всё между собой, а не на всеобщее обозрение.       Тяжело обоим выносить постоянное давление, что даже для их ритма и образа жизни слишком — мафия, преступный мир и реки крови, в которой руки по локоть, а карма испятнана с самого первого убийства в подростковом периоде, точную дату лучше не помнить, но такое не забудешь, даже если очень захочешь.       Единственное, чего Пит хочет, — это закурить. Выпустить в воздух колечки дыма, чтобы голову разгрузить и отвлечься от кажущегося бесконечным отчёта с прыгающими перед глазами цифрами. От недосыпа, естественно, а не потому, что нормальная еда была в организме на завтрак, а сейчас время позднего ужина — девять вечера, если наручные часы не врут и показывают именно римскую девятку, а не тройку на циферблате.       Впрочем, так даже проще. Побыть в тишине — редкая возможность, а вечерняя прохлада, царившая в саду, где эстетическим бонусом прилагается пруд с плавающими там карпами кои, навевает приятные мысли и успокаивает. Но сигарета всё равно оказывает между губ на чистых рефлексах, пальцы заученными движениями щёлкают прямоугольником зажигалки, поднося к никотиновой палочке, вспыхнувшей озорным огоньком.       Прохладно и как-то спокойно, что даже непривычно оказаться вдали от суеты и впервые позволить себе шумный вдох сорвать с губ, будто сбрасывающий все привязанные к шее отчасти своими же руками камни.       Но это ничего, на самом деле. Вытерпят. Должны держаться не ради себя, так ради Макао, которому ещё жить и жить, познавать этот мир, в некоторых моментах неоправданно жестокий, а их с Вегасом в любой момент могут убить недремлющие враги, наверняка вынашивая планы на клан, и потому нужно быть готовым ко всему и работать усерднее, чтобы не дать сломать себя.       Однако чутьё подсказывает, что слом уже идёт, распространяется по телам густой лозой и магмой по артериям, не давая вырваться из бесконечной круговерти суеты и беспорядков.       Надежда на скорое окончание ещё жива. Наступит день, когда можно будет отложить все мелкие поручения в сторону и провести всё свободное время в кругу семьи. Питу неприятно осознавать, что давно не было такого, чтобы просто сесть и спокойно поговорить с Макао, которого домашняя обстановка угнетает, с Вегасом, устающим не меньше, потому что привык брать на себя больше, чем может осилить любой нормальный человек.       Оба безумны, но оттого и тянутся друг к другу, как красными неразрывными нитями Судьбы привязаны. Народная мудрость даже что-то такое гласила, что путаются, удлиняются нити, но никогда не рвутся, каким бы не было расстояние между связанными.       Прохладные руки, как по волшебству, смыкаются под грудью — Вегас прижимается сзади, подкравшись незаметно, и на секунду проносится перед глазами вся жизнь, касается губами пульсирующей венки на шее и утыкается носом в сосредоточие никотинового запаха, с таким удовольствием вдыхая, будто прямо сейчас заурчит по-кошачьи. По коже Пита от этих действий мурашки бегут, скопившееся напряжение потихоньку отпускает, и вот уже он сам жмётся теснее, кутаясь в кокон из объятий и всепоглощающей любви, и другой такой ему не надо.       Ему нужен Вегас, местами грубый, несколько заносчивый и резкий, как пуля, всё везде сующий свой идеальный английский и иногда этим раздражая, но Пит любит мафиози такого — идеального в своей неидеальности.       Вегас, готовый за своих близких голыми руками разорвать, редкими вечерами сворачивается под тёплым боком большим домашним котом, заставляя всё тело трепетать от нежности к этому человеку.       Именно этот Вегас их с Макао Дом: родной, временами беспокойный, с ощущением нахождения в склепе из-за тяжёлой атмосферы, которую можно резать ножом и подавать в качестве главного блюда, делящий любовь и заботу между ними и ничего взамен не требующий, потому что также любим.       Сейчас тишина не давит и не душит, не кажется им каким-то чужим и пустым, как раньше. С Вегасом молчать комфортно, порой оно — молчание — говорит куда больше и громче пафосных речей, особенно когда просто смотришь в ониксовые радужки прищуренных глаз, из-за особенностей разреза кажущихся лисьими, видишь там собственное отражение также чётко, как и ответы на многие вопросы, один из которых выжжен на подкорке у обоих с первой встречи.       Любовь.       — Макао спрашивает, когда мы начнём встречаться, — усмехается Вегас, зарываясь носом в пахнущие ежевикой и ментолом волосы Пита, на реплику фыркнувшего, потому что это на полном серьёзе смешно — цирк. — Считает, что я сдулся и должен реабилитироваться в его глазах до восстановления образа горячего сердцееда.       — Мне кажется ему пора узнать, что ты позиций не сдаёшь. У нас годовщина на двадцать пятое декабря приходится — двойной праздник, а будет и тройной, если мы ему расскажем. Неправильно скрывать от него такое, — Пит пытается говорить строго, но улыбка сама наружу лезет, и у Вегаса от этих ямочек просыпается необходимость каждую из них поцелуями осыпать, от которых внутри обоих всё кувырком идёт.       Неправильно хранить многие секреты от некоторых людей, чтобы не ранить их чувства и не посеять зерно недоверия между самыми близкими. Пусть Макао знает, так даже лучше для него: наконец-то перестанет заводить шарманку и подкалывать со свадьбой. Об этом Вегас обязательно позже подумает, когда разберётся со всеми дедлайнами и позволит выспаться несколько дней от такого марафона безумия.       Но а пока можно позволить себе забыть обо всём и в омут с головой нырнуть, завернуться в объятия словно в тёплый плед и под мерный стук бьющихся в унисон сердец умчаться в страну под названием «Любовь».       Пускай весь мир подождёт, истинно влюблённым нет дела до часов — они их не наблюдают.