Аморе

Юджи больше не может смотреться в зеркало.

Мегуми разобьёт его для него, лишь бы не видеть слёзы, катящиеся по исхудавшим щекам.

Юджи больше не захочет носить одежду, что прилипает к его натянутой коже на кости.

Мегуми купит для него просторные женские кимоно с тонкой тканью лишь бы не смотреть на новые кровоточащие раны.

Юджи не захочет есть нормальную еду и его аппетит пойдет на спад.

Мегуми принесёт для него йогурты и детское питание, чтобы поддерживать приёмы пищи.

Но этого всего до сих пор настолько мало, что шрамов по телу становится больше, а аппетит и вовсе пропадает. Теперь слёзы на разбитое стекло зеркальца проливает уже Мегуми, не в силах сдержать своё горе, к которому в конце концов пришёл. Зеркальце было первым подарком, который Юджи получил ещё в 15 при их третьем свидании. Мегуми не понимает, зачем разбил его. Возможно, тогда им двигала злость на самого себя за то, что не смог уберечь. Истерика так ни к чему и не приводит. Он твердит себе, что медицина не нужна, что лучшее лекарство — это близкий человек и что он справится с этим самостоятельно. Он врёт. Он ничего не хочет делать с этим. Мегуми так отчаянно верит в это несколько недель, постоянно подкармливая себя обещаниями, что вот-вот и станет легче. Мегуми просто оттягивает момент, думая, что по волшебному щелчку всё изменится. Он задерживает дыхание в ожидании и с улыбкой терпеливо ждёт. Ждёт, пока наконец окончательно не погаснет. Когда наконец надежда угаснет и прогресса не будет, он заметит пару седых волосков. Его рыдания кончатся выдёргиванием этих же волосков. Дела утопающих – дела самих утопающих, но утопающий буквально гниёт, более не светя как раньше. От солнца остались лишь бледные розовые волосы. Их давно никто не красил, это очень сказывается на нём. Это упущение нужно восстановить. Мегуми выдыхает в последний раз, когда Юджи, не сдерживаясь, срыгивает блевоту прямо на кровать, спокойно приоткрыв рот и смотря на него пустыми глазами. Хотя скорее он смотрит сквозь него. Никакого блеска, никакой аномалии желтых камней и утренних красок Солнца, никакой радости и никакого отчаяния. Смирение плескается в угаснувшей радужке, теперь из-за развившегося дальтонизма она больше не сверкает яркими красками. Мегуми никогда не подумал бы, что такое возможно, но это ведь Юджи. Страшно выгоревший серый окрашивает усталую радужку, смешиваясь с огромными мешками под глазами. Похоже они тянутся к полу. Может, их лучше замазать? Юджи не смотрится в зеркала, ему должно быть всё равно на свой внешний вид, но он откуда-то знает, что выглядит просто ужасно. Откуда-то он знает, где царапать тонкую кожу лица, какие волосы вырывать и в какую сторону царапать спину. Это самое жуткое, что Мегуми когда-либо видел. Стеклянная картина, в которой выточено небольшое зеркальце, висящая прямо над кроватью. Она полетит в мусор, пока Юджи будет сладко сопеть. И задыхаться в кошмарах. Мегуми жаль. Мегуми так жаль жаль жаль. Мегуми винит себя во всём: в том, что не смог уследить, в том, что игнорировал зарождение на корню и эгоистичное поведение оправдывал занятостью. Даже сейчас эгоистичность проявляется в действии попытать удачу и попросить подняться Юджи самостоятельно. Просто попробовать не грех, просто понять слышат ли его или слушают. Без какой-либо помощи, поддержки или чего-то, что могло бы хоть как-то облегчить его участь. Ох, какая же это ошибка. Мегуми одёргивает себя и начинает истерически материться, когда Юджи и вправду слушается, пытаясь встать на атрофированных ногах. Его лицо всё также невозмутимо и не показывает ничего, кроме завядшей усталости. Мегуми ещё долго просит прощения на коленях, когда Юджи начинает царапать свои худощавые ляжки и сковытать из-за боли. Юджи делает это не потому, что зависим от нанесения телесных ранений, а от необходимости не испытывать каких-либо ощущений. Он отвык от реальности за недели пребывания в постели, он не хочет ни о чем думать, его мысли заняты только желаниями. Его тянет к таблеткам, осколкам, лезвиям, всему, что связано с суицидом в целом. Он не понимает куда ведут эти желания, ему тяжело думать самостоятельно, ему не хочется собираться с мыслями и говорить о чём-то. На мгновение он задаётся вопросом - каково это, говорить? Они просто сидят вот так ещё полчаса, один обнимая другого, а другой не прекращая тихо истерить, пока изо рта вытекают остатки еды. Струйки стекают на уличную одежду Мегуми, и он не может винить Юджи в этом неосознанном действии. Честно сказать, его трудно успокоить или оторвать от любимого занятия, поэтому остаётся ждать. Ждать, чтобы затем снова всё повторялось из раза в раз и худо-бедно, но постепенно выравнивалось. Это не поможет.

ЭТО БЕЗНАДЁЖНО!

Мегуми не может найти в себе силы встать, как и продолжать всё это. Он не хочет отпускать Юджи на лечение, потому что знает, что ему там будет только хуже, но и без выписки лекарств никак. Раньше было так легко, когда Юджи радовался мягким игрушкам и походил на застенчивого ребёнка. Только начало депрессивного эпизода ничего не предвещало, казалось, Юджи просто балуется. Со временем из баловства он превратился в подобие человека. Не нужно вспоминать прошлое, когда важнее всего настоящее, даже если ранее было сладко, теперь до трясущихся рук горько. Нервный тик? Чем дольше Юджи держат взаперти, тем хуже его состояние и мировоззрение. Мегуми понимает, но заставить выйти его на улицу равносильно ударить по голым костям. Он не может причинить такую боль тому, кого любит, ему будет больно точно также. Такая привязанность формирует слабость. Просто сдаться, подчиниться, обнять и забыть. Такой выбор нравится обоим. Юджи не помнит ни себя, ни Мегуми, ни близкую подругу, когда та, приходя в их дом приносит хоть какие-то выпрошенные таблетки у своей девушки. Маки тщательно выбирала их, но Нобара не уверена, что они подействуют в таком состоянии. Медикаменты довольно-таки опасная штука и они могут не подойти, но других не предоставлено. Не просто достать что-то, за чем тщательно следят. Это похоже на ситуацию, когда единственное, что остаётся, тыкать наугад в надежде, что может быть не провалишься в очередную дыру безответственности. Юджи не узнаёт даже свои излюбленные игрушки, просто берёт и держит их в подобии объятий, всё также смотря в одну точку. Ему всё равно на приход подруги. По ногам размазана кровь, несколько остатков засохшей блевотины остались на вонючей, когда-то белой, рубашке. Тело кажется грудой костей, а особенно натянутая кожа просвечивает сосуды. Ему всё равно, теперь отросшие ногти дерут шею и подбираются все ближе к щекам. Нобара пытается щелкнуть его по рукам, но Мегуми каждый раз перехватывает её руки и отталкивает. – Опять двадцать пять. Зачем ты так делаешь? – она смотрит на него как на идиота, в очередной раз получая отмашку. – Ты сделаешь только хуже. – Точно не хуже тебя – она толкает его в плечо и снова пытается хлопнуть Юджи по рукам. Хотя она права, но хуже уже некуда. Это даже не её зона ответственности, но Мегуми успокаивает себя и говорит, что возможно нужно просто подождать. Случится ли чудо, если он доверится кому-то, кроме себя? – Успокаивать будешь его сама – только и может выдохнуть Мегуми. Следующие минуты покажутся Нобаре адом, пока она, в попытках успокоить истерику Юджи, израсходует все нервы и сорвется на крик. Крик покажется ей лучшим решением в данной ситуации, потому что того счастливого друга больше нет. Теперь он похож на тряпку, это выводит из себя. Это напоминает ребёнка, с которым невозможно справиться, а Нобаре хватило такого в себе. Мегуми, распаковывавший на кухне пачку антидепрессантов, сразу же метнется к ней, чтобы успокоить обоих. Юджи подхватить на руки и попытаться укачать, параллельно с этим выгоняя Нобару в прихожую. Она всё ещё его подруга, пусть и не совсем понимающая, упрямая, но подруга. Мегуми уважает своих друзей, но в этой ситуации его доверие к ней скосилось. В этой ситуации она сильно ошиблась. Нобара долго и много извиняется перед своим уходом, но доверия к ней с ладошку воды, поэтому дверь перед её носом просто захлопывается. Ни спасибо, ни денег в отместку за услугу она не получает, зато на счёт Маки приходит сумма, что была отдана на лекарства с пожеланием хорошей рабочей недели. Родственник знает, как скрасить день этой суровой даме, так что она обещает помочь ещё не раз. Женщин оказывается так легко уговорить на что-то, что может принести им выгоду. И всё же, Мегуми расстроен из-за Нобары, поэтому остаток дня просто просиживает со своим партнёром, гладя его отросшие волосы. Кажется, они лезут Юджи в глаза, но Мегуми уверен, что он выдерет себе все волосы, если заколоть на них заколки. Но как давно Мегуми не может нормально спать, что не смог заметить это изменение? Разве ему вообще не хочется спать, когда рядом сидит такой Юджи и смотрит сквозь него, лишь изредка пытаясь укусить. Укусы что-то вроде потугов сказать, что не приятно. Ладно, ему неприятно вообще всё. В последующие дни Мегуми почему-то голодает и от этого сил, которых и так не остаётся после работы, ни на что не хватает. Он просто лежит рядом с полусонным Юджи и плачет, и плачет, и плачет. Ситуации повторяются из раза в раз, по кругу снова катятся недели, хомяк в запертом колесе останавливается лишь на попить. Бойкот работе устраивать нельзя. Мегуми правда не хочет быть инвалидом, но если кто-то сказал бы ему, что Юджи бытовой инвалид, то тот бы убил их на месте. Человеку, не испытывавшему такое, не понять того, кто затянут в это и постоянно подвергается ухудшению стадий. Это продолжается и продолжается, у Мегуми теперь стали высыхать глаза. Он достаточно наплакался. Глаза не выживут, если начнут капать кровью. Ему плевать. Хватит пытать себя, может, лучше просто сдаться и ждать, пока у него окончательно не останется выбора на что-то, кроме гниения. Но в один момент, когда начинает плакать сам Юджи, кровь кристаллами застывает у глаз Мегуми и он наконец заставляет себя подняться. Да, это решение требовало стольких усилий, да, это одно слово стоит за таким огромным шагом и большим значением. Это не стыдно, это нормально. Раньше Мегуми вправду не нужно было задумываться о том, что предпочитает его “безрассудство” в таком состоянии, но это было раньше. Раньше Юджи мог говорить, а теперь он молчит. Игра в молчание превратилась в ад, скрошенный в него самого пеплом и фитиля для отклика огня нет. Это так удручает, это так выводит из себя и одновременно с этим кажется безделием. Ты можешь помочь, ты обязан, ты ведь не хочешь иметь при себе рядом неживую материю. Смирение доходит до него поздновато. Он просто попробует перебрать в последний раз, а даже если и не получится, должно быть, будет ещё один “предпоследний”. В последующие дни Мегуми смотрит за его состоянием после еды и когда от детского питания блевоты становится больше, а от сока и фруктов меньше, он делает выводы. Хорошо, он попробует сделать что-то вроде каши, но это не увенчается успехом, поэтому Мегуми хочется просто сдаться и не морить ни себя, ни его. Он вспоминает про своё обещание самому себе. Он не думает. В который раз мозг твердит, что тот не может, что так нельзя, что это неправильно. Да заткнитесь вы все, это так невыносимо. Всё это вгоняет в какие-то чёртовые рамки, условия, правила, причины для указания “нет”, но твою мать, это ведь Юджи. Юджи до сих пор его самый лучший и любимый, которому хочется отдавать и сопереживать, он до сих пор его радость в жизни, он до сих пор .--.--- ….------. -.-.-...-..-..---. _….-..--.-.- Мегуми хочется сдаться, он не знает, чем накормить своего любимого, он корит себя всю неделю, пока перемалывает фрукты или делает пюре и варит. Его ноги практически не держат, сонное состояние никуда не делось. Он правда старается, даже если самому настолько плохо. Он прекрасно готовит, Юджи никогда не молчал об этом, и его лёгкая улыбка играет на губах даже в таком состоянии, когда на омлете натёртой морковкой написано “Люблю”. Это так странно, что у него желудок сворачивается в трубочку, а из носа течёт кровь и падает давление. Мегуми сразу же подбегает, не успев нарезать и половину дыни, от чего на фалангах пальцев выступает кровь. Боль не ощущается так, как ощущается резьба по его собственному сердцу. Он замирает, когда, наклоняясь, видит слипающимися глазами впервые больше лёгкой улыбки. В его голове будто бы взрываются салюты, когда Юджи поворачивает голову и улыбается шире. Улыбка на сухой коже выглядит так неумело. В этот день Мегуми забыл умыть его, но это не важно. Важно то, что его глаза чуть-чуть блестят, в них мелькает что-то напоминающее чувство радости. У Мегуми всё внутри замирает. По щекам кристалликами падают слезинки. Всё не зря. Омлет ничего не вызывает. Никакой рвоты, удовольствия или странностей. Живот всё также побаливает, на что Юджи жалуется, указывая на выпирающие рёбра. Желудок определённо не привык к такому издевательству, поэтому вызывает сходу отторжение. Мегуми впитывает каждое движение, следит за каждым вдохом и выдохом, аккуратно прикасается к незажившим шрамам и внимательно осматривает глаза. Всё такие же серые, всё также нет большого прогресса, но теперь они не высохшие, в них, на удивление, начинает проявляться естественный блеск. Пластыри по костлявым бёдрам, замотанные в бинты ступни и колени, красиво завязанные из отросших волос хвостики с детскими бантиками. Кажется, Юджи всё устраивает, когда его сердце, к которому прижимается Мегуми, бьётся быстрее, чем обычно. Мегуми любит трогать его рёбра и ощупывать тело, пытаясь поймать, где наконец появились припухлости. Они правда начали появляться. Первым делом всегда щёки, которые больше, при соприкасании с поцелуем, не были грудой фурнитуры, а приятно грели. Впервые за полгода Мегуми достал градусник и о, какого было чудо, когда температура тела с мёртвой 30,1 стала 32,3. Прогресс есть, всё не зря и таблетки, похоже, подошли идеально, потому что улыбок становилось всё больше. Юджи больше не мог говорить, он попросту разучился этому за полгода молчанки, потому азбукой Морзе он мог костяшками пальцев выстукивать слова. Даже к такому прислушивались острее, чем к нему прежнему. Теперь Мегуми искал что-то более нежное, нежели белые длинные кимоно или парочка рубах. Ему хотелось сделать подарок, хотелось показать свою привязанность к этому человеку и дать вновь толчок. Хотелось показать значимость поправки. Откладывать деньги не было чем-то сложным, тем более, когда это твоя любовь и тётушка Маки благоразумно помогает тебе, радуясь каждому выдоху. Она всё же странная женщина. Мегуми нравилась его работа, пусть она и оставалась чем-то, что и повлекло за собой всё самое несчастное и породила дыру, но его повышения не были зря. Он не впадал в депрессию, хотя был на грани срыва, ему хотелось всё бросить и сгнить вместе со своим любимым, однако все старания были бы зря. Мегуми радовался каждому стуку, каждой улыбке и наконец-то не белому лицу, а мягкому румянцу и припухлостям на теле с нормализацией питания. У Мегуми синяки под глазами перестали тянуться к небытию и лицо приобретало адекватный вид, а растрёпанное состояние отходило на второй план, создавая приятную негу. Всё наконец-то стало налаживаться, его радости не было предела и когда наконец Юджи начал говорить, Нобара с Маки не прекращали записывать ему голосовые о том, насколько тот прекрасен. Первый смешок Мегуми услышал, когда сам записал на такое ответку про “двух надоедливых стрекоз”, а после, записав ещё одно, окончательно вызвал смех. Очень хриплый, такой ребяческий и нелепый, но смех. Этот смех, кажется, до сих пор валяется где-то в избранных. Самое дорогое, что было и есть. Вечера они начали коротать в объятиях на кровати, заново медленно изучая каждое слово и гласные, на которые, в большинстве случаев, падало ударение. Их усилия не прошли зря, когда Юджи начал более-менее связывать слова и меньше пользоваться стуками ногтей, так как костяшки более не издавали громкого звука. Его коготки были аккуратно обстрижены до оптимальной длины, а после выкрашены в нежный розовый. Новое кимоно было теплее, как плед в холодную зиму и стало его любимым. Это аккуратное чувство комфорта начало охватывать Мегуми так внезапно и стало таким приятным, что он попросту не мог сидеть сложа руки. Они размотали бинты на коленях и ступнях, аккуратно состригли отросшие ногти, удивляясь тому, что они не вросли и мелкими шажками заново учились ходить. Всё вместе, всё только вдвоём, только чтобы стало лучше, только чтобы не чувствовать эту дрянную депрессию... Всё началось сначала, когда Юджи, неосторожно ступив и подвернув ногу, упал, разбивая переносицу и правый глаз, задевая межбровье. Сердце тогда, кажется, остановилось на несколько секунд, а шум в ушах не смог заглушить крик. У Мегуми снова вернулись блядские панички по ночам, когда он вспоминал картину, где Юджи лежит на полу, а с его правой части лица стекает кровь и наполовину разбит глаз. Его умоляли бессвязно сделать хоть что-то, а тот просто стоял и смотрел, как кровь заливает ламинат. Она напомнила ему все те события, что были до переломного момента, она стала толчком к действиям, но она и остановила его. Ужас на лице, стывшая кровь в жилках и запах железа ударил в больную голову, создавая белый шум. Мегуми окончательно впал в отчаяние и пока его любовь была в больнице, он осознал, что и вовсе не любил его. Вот так внезапно все те годы дружбы, прожитые не зря, когда-то переросли в отношения, оказавшиеся адом для них самих и погрузивший в больной транс боли и переживаний. Ему никогда не было так стыдно, больно и обидно. Эгоистичность буквально выжирала изнутри, пока мусорное ведро служило пакетиком для блевоты возле грязной кровати. Постельное не менялось уже несколько дней, а сил мыться было всё меньше. Иногда он просто хотел отрезать себе свои торчащие ёжиком волосы, но Маки обещала задать ему хорошую трёпку за такое. Они правда лезли в лицо, создавая слишком удручённый вид. Почему он осознал свою ошибку, только когда с Юджи случилось что-то, что навсегда поменяло его жизнь? А почему это вообще повлияло и на него? Так было всегда или он сам виноват в том, что с ним сейчас? Это наказание Богов? Так много вопросов и ни одного внятного ответа. Его поглотила тоска. Его мучали кошмары и бесконечные панические атаки, его начало воротить от еды, закатов, цветов, жизни, его тёмно-синие глаза с каждым днём сдыхали и становились смольными, как его волосы. Блеск в глазах неожиданно скатился на полуживой, а когда вернулся заплаканный Юджи в нервотрёпанном состоянии, и вовсе погас. Ему не нужно было загораться снова, чтобы утешить кого-либо из них, всего лишь отсрочить истерики или роковое решение наложить на себя руки. Мегуми окончательно опустил руки, перестал пытаться и как-то двигаться, усталость взяла своё и больничный всё-таки пришлось взять, потеряв часть зарплаты. Впрочем, ему стало так на всё всё равно, что он и вовсе не пытался как-то выкарабкаться. Только лежал, лежал и лежал, постоянно держа в объятиях снова сбросившего вес Юджи и целуя его лоб, но не давая разрешение себе на губы. Даже когда Юджи инстинктивно сам тянулся к его подбородку и пытался оставить лёгкое прикосновение. Он более не достоен, ему это не нужно, он - эгоистичное отродье, посмевшее когда-то тронуть то, что ему изначально не должно было принадлежать. Решение, которое далось ему с трудом - заставить себя встать и убраться, заставить себя приготовить хоть что-нибудь похожее на нормальную еду. Он долго собирался с силами, взвешивал все за и против, отказывался от больной идеи вынуждавшей реальности и зарывался носом в розовые пряди. Юджи больше не вызывал тёплых чувств, только тревогу и напоминал о самом гнилостном поступке Мегуми. Он был одинок в своём одиночестве. Он был отчаянием в своем отчаянии. И ведь по итогу встал, точнее, еле оторвал себя от Юджи, потому что ему всё ещё было тяжело свыкнуться с чувством отвращения и тревожности к себе. Объятия Юджи казались ему самыми лучшими, такими нежными и невинными, что при тиках глубокой ночью в голову взбредало “а ведь я никогда не касался его там”. Мегуми почти блевал от этих мыслей, с трудом отгоняя от себя, пока пухлые губы пускали на его ключицу слюни и еле слышно сопели. Так приятно, но так страшно от самого себя и своих желаний. Невыносимо. Просто забудь об этом хотя бы на секунду. Хотя мы немного. Он выкарабкался, приготовил всё то же, что и при первых потугах подать нормальную пищу ещё месяц назад, поев наконец-то нормальную порцию. Для Юджи тарелка была принесена в постель, он сам нагой аккуратно усажен в одеяле и нескольких пледах и кормлен с ложечки, попросился в туалет. Казалось бы, обычная просьба, но это не так, он просто не хотел испачкать простыни и вылил из себя всю еду в туалет. У Мегуми дёргается глаз. “Как нормавьный феловек, фхаха..” Эта улыбка была настолько унижающей и обременяющей. Он снова переставал нормально говорить, но эта шутка, кажется, довела Мегуми до белого каления. Он рыдал, рыдал и рыдал, не в силах больше сдерживаться, доводя и себя до лампочки, и Юджи до нервного срыва. Не стало неожиданностью и то, что плакал лишь один глаз, а шрама под повязкой у второго не было, просто потому что его заштопали, посчитав уж за слишком уродливым и кривым. Не нужно было гадать теперь, почему Юджи вернулся в таком состоянии. Кожа некрасиво стянута, создавая ещё больший порок и смешиваясь грязной картиной с другим. Это ранило чувства их обоих. Мегуми снимал бинты осторожно, стараясь даже не прикасаться к лицу, но когда всё было кончено, то на удивление шрам выглядел вполне прилично. Конечно же, если речь шла только об одном по переносице, потому как глаз теперь был слегка стянут и не мог открываться до конца. Мегуми не стал спрашивать видит ли он им, лишь скрутился и обхватил себя руками, когда Юджи, не в силах выдавить даже улыбку, просто уткнулся ему в ключицу. Что он сделал не так в своей жизни, чтобы заслужить такое? Что ему сделать, чтобы искупить свою вину? Он может как-то повлиять на это, он ведь может все исправить? Точно ли это не сон, а возможно, он правда спит? Нет, черт возьми, он не спит! Его мольбы звучат жалко. "Пожалуйста, хватит, я устал, я натерпелся, я не хочу себя прощать, я не хочу видеть его лицо! Ну пожалуйста.. Ну хоть кто-нибудь.. Помогите мне.. Пожалуйста!" Юджи дремлет лишь немного, а после ощущает необычный холод около себя. Он туго и долго соображает, но приходит к правдивой догадке.

Тело остыло, пульса нет.