Всё в белом инее топя, соединяется в созвездие по имени тебя

— То есть у тебя это не год? — Это всё, что ты, блять, можешь выдать после того, что я сказал?! — вспылил Серафим, откидываясь на спинку кресла. Его пальцы сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони. Андрей, казалось, совершенно не был затронут его эмоцией. Он продолжал неторопливо потягивать чай, держась расслабленно, словно сидел в гостиной у старого друга, а не под градом негодования. — Я думаю, — невозмутимо ответил он, подняв на бариста спокойный взгляд. — Ты умеешь думать? — с насмешкой бросил Серафим, раздраженно склонив голову набок. — Мои комментарии здесь будут не в тему, — он пропустил доеб бариста мимо ушей. В глазах Андрея мелькнула тень улыбки, но голос остался ровным. — Что бы я ни сказал, это вскроет твои еле зажившие раны. Серафим замолчал, его лицо дернулось, словно Андрей угодил в цель. Он сжал губы в тонкую линию, взгляд метнулся в сторону, избегая собеседника. — То есть ты работаешь в этом кафе с восемнадцати лет? У тебя хоть раз был отпуск? Бариста вздрогнул, словно его вырвали из раздумий. — А? — он посмотрел на Андрея так, как будто тот спросил полную херню. — Отпуск, отдых, каникулы, да, блять, выходные? — уточнил тот, пожав плечами. — Мне не нужен отпуск, — буркнул Серафим, нахмурившись. — Так я и думал, — вздохнул Андрей, качнув головой. — Работа — единственное, что не дает тебе сойти с ума. Вот почему ты пытаешься делать все идеально. Сосредотачиваясь на чем-то, ты отвлекаешься. Бариста резко выдохнул через нос и скривился, будто услышал о себе что-то гадкое. Андрей понял, что залез тому под кожу, но не собирался продолжать. Он не хотел быть психологом, не хотел разбирать Серафима по кускам и убеждать его в чем-то. Тот был слишком упрямым. В этом Андрей уже сто раз убедился. Единственное, что он мог, это просто быть рядом. Наверное. Он наклонился вперед, положил локти на стол и сменил тему: — Что насчет той песни, которую ты не дописал? — голос его стал мягче, даже немного заинтересованнее. — Ты много писал. Почему перестал? Серафим скептически прищурился, потом ухмыльнулся и откинулся назад. — Ну знаешь, в психушке так-то особо нечем заняться, — фыркнул он. — А когда вышел, в башке будто опустело. С тех пор не написал ни строчки. Андрей слегка приподнял брови, но не удивился. — Мне это в какой-то мере знакомо. Я, конечно, не был в психушке, но знаю, что такое творческий ступор. Он встал, потянулся к ящику стола и начал в нем рыться. Дерево глухо скрипнуло, когда он его открыл. Через несколько секунд Андрей вытащил оттуда потрепанную толстую черную тетрадь. Ее уголки были загнуты, обложка исцарапана, а в середине выпирали кое-где замятые страницы. — Здесь песни, которые я не дописал, — сказал он, бросив тетрадь перед Серафимом. — Их около пятидесяти штук. Где-то всего пару строчек, где-то написаны целые куплеты. Бариста склонился над ней, но руки не протянул. — И зачем ты мне это показываешь? — недоверчиво спросил он, прищурившись. — Ну, я доверяю твоей идеальности, — Андрей ухмыльнулся. — Может, она подарит мне новую порцию вдохновения. Выбери, что понравится. Серафим фыркнул, но все же взял тетрадь. Он пролистал несколько страниц, бегло пробегая глазами тексты. На некоторых страницах буквы были перечеркнуты и записаны заново, где-то вырваны целые листы. А на некоторых слова переписывались так много раз, что сливались в неразборчивое пятно. — Это, — он ткнул пальцем в одну из страниц. Андрей взглянул и вслух прочитал: — Звонки без ответа, твое холодное сердце запретно, но так безупречно, и я на коленях держу твое черное сердце, что я изувечил… — Он коротко хмыкнул. — А, помню эту песню, я писал ее, когда мне было плохо, а потом мне пришла зарплата, и все вдруг стало хорошо. — Придурок! — Серафим резко запустил в него тетрадку. Андрей ловко уклонился, смех сорвался с его губ. — Эй, не разбрасывайся ценным материалом. Он поднял тетрадь, аккуратно смахнул с нее невидимые пылинки. Он написал эти строчки по другой причине, но какой? Даже себе не мог признаться. — Значит, мне придется ее дописать, — улыбнулся Андрей, крутя в руках карандаш. — Да, а потом будешь играть ее в жалком баре за гроши, — фыркнул Серафим, лениво откидываясь назад. — Можешь лучше? — Конечно. — Докажешь? — Да пошел ты на хуй. Андрей протянул ему гитару, не говоря ни слова. Взгляд его говорил сам за себя — мол, посмотрим, как ты справишься. Серафим раздраженно скривился, но взгляд его скользнул по инструменту. Андрей понял: задел. Он наконец-то начал разбираться, как вести себя с бариста. Тот не выносил соперничества. Его стремление делать все идеально работало против него. Эго Серафима задевало, когда кто-то бросал вызов. Бариста одарил его очередным осуждающим взглядом, но все-таки взял гитару. Некоторое время он молча настраивал ее, перебирая струны. Движения были четкими, уверенными, как у человека, который делал это сотни раз. Затем пальцы плавно скользнули по грифу, и глухая, тягучая мелодия заполнила комнату. В ней было что-то безнадежное, тоскливое. Андрей замер, вслушиваясь. — Кто не рискует — не пьет, я же пью, не рискуя, к чаю положен мед, а мне — твои поцелуи… Серафим пел негромко, но его голос звучал хрипло и глубоко. Он не просто произносил слова — он чувствовал их. Андрей вздрогнул, ловя себя на этом ощущении. — Но кругом суета, банковские счета, надеюсь, там где-то ад все же дождался чуда… Он смотрел на Андрея, но не видел его. Глаза бариста казались стеклянными, отрешенными, словно он провалился в какое-то свое воспоминание, скрытое где-то в темных уголках сознания. — Все еще на ногах, чем бы себя ни пичкал, просто менять людей, но так сложно менять привычки… Андрея пробрало до мурашек. Он сглотнул, не в силах отвести взгляд. — Холод дует в окно и пробирается в дом, время отнюдь не то, но я останусь с тобой… Последние ноты растаяли в тишине, оставив после себя гулкое эхо в груди. Андрей несколько раз моргнул, осознавая, что песня закончилась. Он должен был что-то сказать. Но слова вертелись на языке, не находя выхода. — Что? Настолько херово? — усмехнулся Серафим, опуская гитару. — Нет, — выдохнул Андрей. — Это… Это сильно. — Совсем поехал, — фыркнул бариста. Он хотел убрать гитару в сторону, но Андрей перехватил его руку, сжимая запястье. — Играй еще, я хочу услышать больше. — Да отцепись ты от меня, — недовольно дернулся Серафим. Но Андрей не отпускал. Он не мог. Внутри что-то перевернулось. Музыка всегда была для него чем-то большим, чем просто звуками. Она помогала выжить в этом мире. И сейчас он чувствовал… Нет, он знал, что перед ним сидит человек, который чувствует так же. — Ой, прости, — спохватился он, разжав пальцы. Серафим выдернул руку, потер запястье. На коже осталась красная полоса. — Думал, что я ебаный псих, — процедил он. — Какого хрена на тебя нашло? — Это… Я просто… — Андрей неловко почесал затылок, избегая взгляда. — Я думаю, что ты можешь мне помочь. — Отказываюсь, — резко бросил бариста, резко поднимаясь. — Я и так потратил на тебя почти все выходные, а мне еще видеть твою рожу на работе. Андрей вскинул голову. — Ты даже не дослушал. Серафим направился к выходу, но Андрей перегородил ему путь. — Свали нахрен. — Нет. Бариста сузил глаза. — Значит, я тебе сейчас втащу. — Я знаю, что ты мечтаешь писать музыку, а не работать в чертовой кафешке, — спокойно сказал Андрей, глядя ему прямо в лицо. Серафим ухмыльнулся. В его глазах блеснуло что-то ядовитое. — Ты еще многого обо мне не знаешь, — протянул он. — И молись богу, чтобы никогда не узнал. Его голос звучал как угроза. Он быстро схватил свою куртку и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла. Андрей остался стоять в пустой квартире, слушая, как за дверью стихают шаги. В груди что-то сжалось. Ему казалось, что он снова потерял свою любимую мелодию.